Море бурлило, море радовалось, море было готово принять ее в свою ненасытную утробу. Вода — колыбель человечества: первые цивилизации возникали возле воды, человеческий эмбрион взращивается в воде — не так уж и плохо вернуться в стихию, в которой жизнь взяла начало. Конец и начало объединятся, цепь круговорота замкнется. Феодосия посмотрела вдаль, на тонкую линию, где небо сливается с морем, где светило солнце. Она шла вперед, к свету, озаренная и благословленная протягивающимися к ее лицу и ласкающимися лучами. Шла, шла, шла, и ее шаг приобретал оттенки менуэтного. На миг Феодосии показалось, что Филипп идет о бок с ней в их первом совместном танце, отводя ее от привычной стены из искусственных цветов в неизвестную, но заманчивую и сулившую благо бальную залу. Феодосия нежно выдохнула и, прижав Библию поближе к груди, грациозно шагнула вниз, как если бы выходила из экипажа.
Шум волн заглушил раздавшийся на корабле протяжный, оплакивающий вопль. В голове мелькала мысль: «Боже мой! Зачем ты меня оставил?» Тело инстинктивно хотело перевернуться в горизонтальное положение, чтобы остался хоть какой-то призрачный шанс на спасение, но Феодосия знала, это было неправильно. Вода холодными цепями опутывала ее, с каждым мгновением все тяжелее было шевелиться. Впрочем, Феодосия взяла в руки Библию лишь для того, чтобы не начать инстинктивно плыть. Ткань платья морозила, прилипала к телу и пыталась утянуть вниз. Священная книга, точно свеча, согревала в районе сердца. Неведомая сила рыбацкой сетью начала выталкивать Феодосию наружу. Ближе, ближе к розоватому свету. Прежде чем всплыть на поверхность, Феодосия открыла рот и вдохнула. Вода начала проникать в ее тело, и за одним глотком следовал другой. Нельзя было остановиться, надо было продолжать идти ко дну, ко дну, ко дну. Под ее сведенными судорогой ступнями образовались невидимые ступени, и она спускалась по ним все плавнее и плавнее. Соленая вода обжигала горло и легкие, изменяя состояние Феодосии, обращая ее в более совершенную форму самой себя, как скульптор обжигает глину, превращая ее в чудесный кувшин. Всё тело разрывалось на части, Феодосии казалось, что она уже плавится в адском котле. Накатила волна, принесшая успокоение, умиротворение. Боль отошла. Поток воды куда-то увлекал Феодосию, и она послушно следовала за ним. Море то приветливо трепало ее кудри, то ласкало руки, напоминая прикосновения матери и Филиппа. Нежность разливалась по ее телу. Соль, застывшая печатью на навечно замолчавших устах, пробуждала смутные, задернутые дымкой воспоминания о первом поцелуе, когда земля впервые ушла из-под ног Феодосии и она находилась в подвешенном, воздушном состоянии. Вниз, вниз, вниз. Стало темно, как в гробу, но не жутко. Феодосия всего лишь заснула под убаюкивающую, тихую песенку на укачивающих материнских руках, несущих ее в колыбель. Волны чувствовались все слабее и слабее, сознание меркло, Феодосия с блаженной улыбкой провалилась в глубокий младенческий сон. «Спи, мой ангел, спи», — слышался мягкий, почти что забытый голос мамы.
Волна.
Отмучилась.
*(фр.) Мадам, мадам, пожалуйста, скажите им, что вы дочь...
Глава 10. Колесо
Аарон Бёрр ехал в экипаже и с тяжестью во взгляде смотрел на то, как сменяются пейзажи Лонг-Айленда за окном. Он выехал утром, небрежно кинув вознице пять долларов. Он ехал бесцельно, в никуда и лишь изредка просил возницу повернуть направо или налево. Однако это направление, заданное случайным взмахом руки, не имело никакого значения. Ему просто хотелось ехать, желательно, подальше от дома, в котором бродили призраки прошлого — образы двух Феодосий, жены и дочери.
Аарона Бёрра трясло, и он не мог понять почему: то ли это экипаж подскакивал на каждой встретившейся ямке, то ли его охватила лихорадка, и он был болен. За окном кареты проплывали скрюченные, серые деревья, готовые надломиться от тяжести лежавшего на них снега. Сгущались сумерки, окутывая улицу лиловой дымкой. Когда-то Аарон купил тончайший лиловый шелк Феодосии для платья: никогда ее глаза не светились такой благодарностью, как в тот день. В лиловом платье она выглядела царственно, оно придавало ее смугловатой коже таинственное свечение, и темные глаза приобретали фиолетовый оттенок, и девушка становилась похожей на видение, олицетворяя своим обликом древнегреческую богиню — Нюкту. Теперь же его дочь не царствует над тенями, теперь она сама стала тенью. По крайней мере, в это Аарону хотелось верить.