— Остановите здесь, — попросил Бёрр возницу. Тот натянул поводья, лошадь застыла, погрузившись ногами в похрустывающий снег. Аарон вышел из экипажа и, не чувствуя холода, в распахнутом настежь рединготе подошел к забору. Этот забор отделял его от мира людей живущих, людей, имеющих будущее. Этот забор был памятником о роковом выстреле в Вихокене, совершенном около девяти лет назад. Девять лет — ничтожно малый срок, особенно если вспомнить, что война за независимость, сквозь которую от первого до последнего выстрела прошел Бёрр, шла восемь лет, но казалась мигом. Сейчас же каждый день был вечностью, наполненной угрызениями совести и размышлениями о том, что все могло пойти иначе, не стремись Бёрр к власти.
— Миссис Гамильтон! — окликнул он бродившую фигуру, та подняла голову и посмотрела как бы сквозь него.
— Мистер Бёрр, добрый вечер, — пробормотала она, безучастно глядя на убийцу своего мужа, как если бы его и вовсе не было, а перед ее взором простиралась пустота. — Вы могли бы известить нас о вашем приезде, мы бы подготовились: подтопили камины, подали ужин. Вы, сэр, застали нас врасплох и не дали нам шанса проявить гостеприимство, — каждое слово давалось ей с трудом: впервые после смерти Александра Бёрр решился заговорить с ней. Ком прошлых обид встрял в горле, и Элайза поспешила его проглотить.
— Я вовсе не намеревался… — Аарон Бёрр запнулся и поежился под рассеянным, но буравящим и внимательным взглядом темных глаз миссис Гамильтон. Несомненно, она знала, зачем он здесь появился, что он хотел сказать: она читала его, как открытую книгу, со всеми мыслями и переживаниями. — Я просто проезжал мимо… — как бы оправдываясь, добавил он. — Мне вдруг вздумалось, что было бы неплохо принести извинения всем тем, кого я когда-то обидел, чего-то лишил. Мне жаль, — волнительно бьющееся сердце заглушало его речь, — что я обрек вас на утрату, миссис Гамильтон, что я… — сердце пропустило удар, а голос просел: — убил Александра, — прохрипел Аарон Бёрр. Безумец! Ни перед кем еще он не называл себя убийцей, пытаясь оправдаться невнятным изложением фактов и дуэльным кодексом. Из адвоката он превратился в судью, и сам вынес себе суровый приговор. Пусть суды Нью-Йорка и Нью-Джерси давно сняли с него все обвинения, он сам заклеймил себя, назвавшись перед миссис Гамильтон «убийцей». Казалось, до этого Аарон не осознавал в полной мере жестокости своего поступка, но теперь, когда он обрел звучную форму — «убийство», когда ему отыскалось название, он гремел, гремел выстрелами, разящими раз за разом Аарона Бёрра.
— Разве это убийство выстрелить первым? — спросила Элайза, сильнее кутаясь в свою потрепанную черную вязаную шаль. — Вы действовали по дуэльному кодексу, мистер Бёрр: Александр целился в вас, его выстрел был вторым, он промахнулся, потому что восходящее солнце слепило ему глаза, — протараторила она и медленно, смакуя, задумчиво повторила: — Солнце слепило ему глаза.
Не понимая внезапной задумчивости Элайзы, Аарон Бёрр растерянно произнес тоном скрипучим, как вечерний мороз:
— Дело в том, что я не знаю, что произошло… — Бёрр чуть дернулся, желая сбежать из этого места, скрыться в экипаже: вслед за «убийцей» он назвал себя «лжецом», ведь именно высказанную миссис Гамильтон версию он всеми силами пытался огласить. Сейчас же он был как на исповеди и перечислял перед этой святой женщиной свои грехи, один за другим. Ее буравящий взгляд вытаскивал из Аарона все нелицеприятные поступки на свет и показывал бывшему вице-президенту, просвещенному властителю штатов, насколько он прогнил изнутри.
— Так писали в газетах — значит, это правда, — отрезала Элайза, опомнившись. Заметив недоумевающий взгляд Аарона, она добавила: — Все, что пишут в газетах, правда; газеты производят и тиражируют правду. Правд много — истина одна.
Миссис Гамильтон замолкла, наступила хрустящая снегом, ухающая совой тишина. Нарушил ее треск отворявшегося окна. Элайза оглянулась, и нежная материнская улыбка осветила ее лицо: из комнаты ее несчастливой дочери Анжелики послышались глубокие фортепианные звуки, с гулким ветром разносившиеся в морозном воздухе. Старая добрая «Горлинка» летела, расправив свои белоснежные крылья, таящими на лету снежинками роняя свой пух и застывая в кружеве инея. Аарон Бёрр встрепенулся: знакомые звуки обрушались на него будто бы с небес, разрежаемые лирическим ангельским пением. Ему вспомнилось, как часто его жена убаюкивала маленькую Фео этой песней.