Словно прочитав его мысли, миссис Гамильтон проговорила:
— Ходят слухи, что миссис Алстон захватили в плен пираты и требуют выкуп. Мы, конечно, бедны и живем скромно, но если вам нужна финансовая помощь, то…
— Феодосия утонула, — резко оборвал ее Аарон Бёрр и смерил надменным взглядом.
— Не стоит отчаиваться, сэр, быть может…
— Она мертва, — упрямо, но более спокойно повторил Берр. — Она утонула, ее больше нет. Я это знаю, я это чувствую, — его голос взволнованно нарастал, и музыка, доносившаяся из дома, словно следуя его тревоге, подчинилась значку крещендо. — Ни один плен не смог бы помешать Феодосии встретиться со мной, — стержень, державший Аарона на ногах, надломился, и мужчине пришлось опереться о забор, чтобы не упасть.
— Мои соболезнования, — почти неслышно прошептала Элайза, излучая умиротворение, несущее успокоение скорбящим. Однако этот свет проникал даже в самые мрачные уголки забитой, скрюченной души Аарона, испепелял его изнутри, уничтожал. Сочувствие миссис Гамильтон было хуже всякого проклятья.
— Как… как вы справляетесь? — просипел Бёрр, цепляясь, как тонущий, за покрытые тонкой наледью доски забора. Лед обжигал кожу, лишая ее чувствительности, а долетавшая «Горлинка», точно в клетке, затрепыхалась в его черепной коробке.
— Я? — Элайза посмотрела на небо — мрачное, заволоченное низкими, похожими на клубы дыма тучками, между которыми тонкими струйками проливался темно-синий бархат. Такое далекое, оно, казалось, падало на сугробы сонного Гарлема, окутывая их лиловыми шелками. — Я жду не дождусь встречи с моим Гамильтоном. Это лишь вопрос времени, — вздох облачком пара повис в воздухе и испарился. Когда Аарон Бёрр поднял глаза, он не обнаружил рядом с собой миссис Гамильтон — она испарилась вместе с облачком. Бёрр долго не мог понять, была ли окутанная трауром женщина видением, подкинутым его воспаленным подсознанием, или же разговор на самом деле состоялся. «Горлинка» разрезала пугающую тишину, лучом светлой мелодии пробивала скопившуюся в мыслях Аарона тьму. Ее незамысловатыми словами гамильтоновский Гранж прощался с Аароном Бёрром, усиливая его одиночество.
Встав крепко на ноги, он направился к экипажу. Для озябшего Бёрра десять футов показались десятью тысячами миль, которые никогда не закончатся. На каждом шаге ветер подталкивал его свалиться в снег, и экипаж представлялся спасательным кораблем, который своенравное течение относит вдаль, стоит к нему чуть-чуть подплыть. Наконец забравшись в карету, он крикнул вознице возвращаться домой и развалился на сидении.
В голове, заглушая все мысли, играла «Горлинка»: куплеты шли один за другим, иногда меняясь местами. Нарушенный порядок не прекращал песню: она продолжалась и продолжалась, звенела и звенела, стучала и стучала. Круглая и подвижная, как колесо. «Горлинка» жила, «Горлинка» была жизнью. Жизнь не прекращается — просто меняется ее порядок.
Аарон Бёрр не смотрел на сменяющие друг друга пейзажи, внутренним взором он был обращен к самому себе. Ранее ему думалось, что смерть Феодосии обозначила конец, теперь же он понял, что колесо продолжало крутиться, жизнь продолжала течь — изменился ее порядок, начался новый оборот. В Гарлеме, терзаясь у деревянного, покрытого наледью забора, он искупил свои грехи и умер лишь для того, чтобы вновь воскреснуть, закрыть надоевшую главу и начать новую. Он чист, он начнет жизнь заново. Он оставит в прошлом образы двух Феодосий, заведет новую семью, которую ни за что не принесет на алтарь собственным амбициям в жертву. Он не повторит прежних ошибок. Он выйдет из темноты к свету.
Огонек гамильтоновского Гранжа потух в сумерках. Тучи рассеялись, и разбросанные по безмятежному, как детские сны, небосводу звезды лучистым водопадом лили свой холодный свет на промерзшие поля.
«А ведь утром тоже бывают сумерки», — подумал Аарон Бёрр.