Максимилиан выдохнул.
Люди такие слова говорят только своим любимым. Но разве влюбленность не может быть сильна? Да, это была именно влюбленность. Влюбленность. Не любовь. Как он это понял? Возможно, после смерти, многое становится понятным, там проще сделать выбор. Там можно так же жить.
Эсперанса продолжала улыбаться, но Максиму показалось, что она бы сейчас с удовольствием расплакалась. И эти слезы были бы не холодные, от боли, а теплые, согретые сердцем. Но она держалась и лишь стала чаще моргать.
– Я тоже тебя буду помнить. Всегда. Буду.
Максимилиану было достаточно даже слова «помнить». Ему не обязательно было слышать все то, о чем думала Эсперанса. Зачем? Он это чувствовал. Каждую ее мысль, каждый удар сердца, каждый вздох.
Эсперанса перевела взгляд на тело, которое было уже давно забыто. Максим подошел ближе. Жалкое, жалкое зрелище! Белое лицо, слегка не складное тело, длинные пальцы, как у пианиста. И все это… такое мертвое. Мертвое.
– И что мне нужно делать?
– Ложись. Когда проснешься, смотри не надорвись! – она захохотала. – Прощай, Максимилиан!
– Прощай, Эсперанса!
Глава 7
Максимилиан открыл глаза.
– Боже мой! Какая тяжесть! – это единственное, что он мог произнести.
Тело его было, как будто придавлено сверху машиной. И снизу. И с боков. Но вскоре он понял, что это тело давило на него, казалось, оно сейчас втянется вовнутрь и, ломаясь, затрещат кости. Зрение ухудшилось, но ведь та и было раньше. Тяжело было даже пошевелить пальцем, чувствовалась мощная сила тяжести. Максимилиану потребовалось минут двадцать, чтобы он смог поднять голову. Сел. Ни Эсперансы, ни змей. Не завешенное зеркало отражает его – беспомощного и постаревшего в свои двадцать лет, его тусклые глаза, тонкие губы, худое лицо… Отражает распахнутое окно, в которое влетает и разносится по квартире свежий утренний ветер, весенний щебет городских птиц и несмелые лучики восходящего солнца.
– Эсперанса, я помню. Слышишь? Помню! – прошептал Максим.
Он попытался встать. Рядом с ним и впрямь стоял черный пузырек с надписью «Живая вода». Максимилиан заулыбался:
– Как в сказке!
С этими словами он выпил содержимое сосуда и почувствовал себя гораздо лучше. Он встал на еще дрожащие ноги, неуверенно подошел к окну, наполнил легкие свежим воздухом. Дышать. Теперь снова придется дышать.
Максимилиан постоял еще недолго, не думая ни о чем, а потом направился к выходу.
Он жил на девятом этаже. На последнем. Так что он мог спокойно попасть на крышу, у него были ключи. Все замки открывались быстро и легко, подняться по ступеням и лестнице не составило никакого труда.
И вот он наверху, над всеми, над всей планетой. Серая крыша, напротив серый дом, потом еще один, но этот с глазами, опять серый дом и еще один, и еще… Дерево, броская вывеска, дорога со стертой «зеброй», парочка помятых оцарапанных автомобилей, девушка с собакой, раскачивающиеся блеклые качели. За серым морем кусочек солнца. Максимилиан вздохнул. Живое, а такое мертвое. Но родное, знакомое.
Максим подошел к самому краю, где были невысокие бортики и прокричал:
– Люция, ты слышишь? Слышишь? Я живой! Слышишь? У тебя ничего не вышло! Поняла? Я живой! Я знаю, ты меня слышишь. Я живой! Ничего не вышло! Поняла? Не вышло! Я живой! Живой! Живой! Я еще полюблю!
Это слышали все. И те, кто обитает под землей, и те, кто обитает над небом. Люция их слышала, она все понимала. А где-то, рядом с Солнцем, была Эсперанса, продолжавшая улыбаться и дарившая никчемным людям жизнь.
Глава 8
Максимилиан опять просто жил. Писал то, что было не понятно никому.
Дни стали однообразными, но все же иногда случалось что-то такое, что запоминалось надолго.
После смерти Максим стал дышать как-то по-другому, и теперь у него в комнате всегда было распахнуто окно. Он большую часть жизни просиживал напротив него и писал никому не нужные мысли.
Было уже темно, с задней стороны окна постучали. Максимилиан подумал, что это голубь. Он подошел ближе и выглянул. Вцепившись в кирпичную кладку дома остренькими коготками и немного приподняв лапки, на него, умными глазами смотрела маленькая летучая мышка.