есного монастыря прервала каждодневную работу ради дивного зрелища, а тигр подошёл к Даниилу, уселся рядом, став едва ли не вровень с низкорослым монахом. Жмурясь на солнышке, зевнул, обнажив клыкастую пасть. Даниил осторожно погладил его по крутому лбу. - Ты глянь, а? – покачал головой Андрий. – Чувствует ведь, кто к нему добр! Настоятель монастыря старец Никон, опираясь на палочку, подошёл к тигру. - Чудо являет нам Господь в милости своей, - и тихонько коснулся головы тигра. Погладил. Келью Даниила больше не запирали ни на ночь, ни на день. Паломников, что потянулись в обитель взглянуть на чудодея, вылечившего и приручившего дикого зверя, тигр не трогал, не обижал, но сидел у ног своего благодетеля, внимательно наблюдая за гостями. Даниил никому не отказывал в совете. Иных просто выслушивал и находил слова утешения, если в оном нуждался паломник. Других сопроваживал к настоятелю для облегчения души в святых таинствах исповеди и причащения. Приходили и те, кто верил, что в облике чудесного тигра спустился на землю дух животворящий. Приходили и испрашивали чуда исцеления прикосновением к волшебному зверю. Тигр благосклонно относился к посетителям, позволял благоговейно дотронуться до сияющей белой шкуры, не огрызался. Но случился и конфуз. Однажды в обитель наведался молодой князь Дмитрий, но тигр так рыкнул из-за ограды, что княжеский конь взвился на дыбы, едва не сбросив наездника, и тот решил, что от греха подальше лучше держаться от монастыря в стороне. Больше никто из сильных мира сего не покушался на спокойствие братии, и жизнь в обители посреди густого неезженного леса шла своим чередом, неторопливо и размеренно, словно и не было там огромного страшного хищника. Тигра уже никто не боялся, хотя и панибратствовать тоже не решались. Никому не приходило в голову потрепать того по холке, например, как собаку. С уважением относились к его силе и клыкам, кои, впрочем, он без надобности не демонстрировал. Зверь жил свободно и волен был уйти, если пожелает. Но он не уходил, а напротив даже следовал всюду за своим спасителем – монахом Даниилом, ночевал по-прежнему в его келье, но теперь уже не на постели, а на травяном коврике у входа. Раны на плече тигра зажили, оставив лишь беловатые полосы шрамов, которые на светлой полосатой шкуре почти не были заметны. Раз в неделю монахи по очереди ездили за водой к реке за лесом. Но ближе к весне околела единственная лошадь в монастырском хозяйстве, и братьям приходилось самим впрягаться в сани. Бочка с водой, хоть и невелика размерами, но всё же тяжеловата, и тащить её по раскисшему весеннему снегу удовольствия не доставляло никому. Однако ж ходили и, когда брат-Андрий, в очередной раз распутывая постромки, громогласно ругался и свято обещал как земля подтает выкопать колодец, отец Никон стыдил его и призывал к смирению, напоминая, что Господь не посылает лишних испытаний, но лишь те, которые способствуют укреплению духа и смирения. Андрий всё равно ворчал, но уже отойдя на приличное расстояние от обители, чтоб слышать его никто посторонний не мог. Приходила очередь и Даниила, который в отличие от собрата не ругался, хотя ему приходилось куда тяжелее по природной его щуплости. Тигр сопровождал друга всегда, держась чуть поодаль, пробираясь стороной и охотясь на мелкую живность. Монастырская еда, хоть и в достатке – спасибо князю! – особой сытости не приносила. Выздоравливающий организм требовал чего посущественнее, нежели каша и травяные щи. Когда в один из предвесенних дней человек и полосатый хищник возвращались домой, когда монастырь уже и виден был меж деревьев, а звуки и запах дымка из трапезной ощущались давно, двое разбойников выскочили из кустов навстречу монаху, тянущему сани с бочонком воды. Грязные, ободранные, заросшие по самые брови спутанными бородами, они более походили на недобрых чудовищ сказок-страшилок, что в деревнях пугают непослушных детей. В руках одного покачивалась дубина, второй поигрывал тесаком. - А ну, - грозно рыкнул разбойник с дубиной, – давай чего есть! Даниил пожал плечами, но кинул татям котомку. - Что тут?- порылся в ней один. – Краюха чёрствая! Ты что, монах, шутки шутишь?! - Так ведь нет у меня ничего, - развёл руками Даниил. – И откуда взяться? Смиренно живём в обители. Скромно, чем бог подаёт. Коли вы голодные, так извольте, накормим. И угроз не надо. Путникам и страждущим всегда божья помощь. - Голодным, значитца? – оскалился разбойник. – Это ты нам плесень свою скормить хочешь? Он отшвырнул котомку. - А ну сказывай, голодрань, где золото монастырское храните?! - Золото?? – разинул щербатый рот второй бандит. - Что, нет что ль? А ты подумай башкой, Тит, чего б в монастырь на охрану зверюгу приставили? Не иначе золото стеречь! - Бес тебя попутал, - устало вздохнул монах. – Какое золото?? Отродясь из всех богатств – лошадка чалая, да и ту господь прибрал. Только одно злато у нас в цене – чистота души и помыслов. Смирение и молитва. - А зверюга на что тогда? Виданное ли дело, чтоб тигр на дворе, аки скот домашний прогуливался?! Ручной как-будто. - Не ручной. Зверь свободный. Живёт своей волей. Никто его не держит. - Ну, да, - вмешался второй разбойник. – Свободный, как же! Поверил, ага! Где золото зарыли, сказывай! Да как достать, чтоб зверюге на обед не угодить? * * * Запах! Запах враждебности, резкий. Злобный запах. Злоба имеет свой, особенный тон – её не спутать ни со страхом, ни с голодом, ни со здоровой яростью соперника. У злобы только одна цель – излиться, наполнить воздух запахом безумия, убить... Я чувствовал эту вонь второй раз в жизни. Однажды она принесла страшную боль и запах смерти. И сейчас она связана с людьми, этими противоречивыми созданиями, источающими яркую, зримую любовь и столь же яркую злобу. Наверное, в мире всё имеет вторую сторону во имя великого равновесия. И чем сильнее любовь, тем ожесточённее зло? * * * Когда на поляну выметнулся из чащи огромный белый силуэт, то последнее, что могли запомнить в своей жалкой жизни разбойники – это оскаленная клыкастая морда и лапы с чудовищными когтями, похожими на кинжалы. Могли бы, если б не окрик: «Светозар! Нет! Назад!!» - Бог судия, - прошептал разбитыми губами монах вслед улепётывающим бандитам. Даниил пришёл в себя оттого, что тигр горячим шершавым языком облизывал ему лицо. Улыбнулся, погладил по усатой морде. Зверь мурлыкнул. Монах попробовал подняться, но тут же, охнув от боли, упал на прелую хвою. Ноги отказывались слушаться. По лицу снова потекла кровь. - Помоги мне, Светозар. Обняв тигра за шею, приподнялся. Помогая себе одной рукой, пополз к саням. Целую вечность. Упал на сено, тяжело дыша. Снова впал в забытье. Сквозь дремлющее сознание чувствовал какое-то движение, покачивание, но что оно означает, понять не мог, как ни силился. Отец Никон смочил в холодной воде чистый лоскут, положил его на лоб брату-Даниилу. Тот разлепил веки, оглядел келью. Хотел, было, подняться, но настоятель удержал. - Лежи-лежи! Поправляйся. Чай живого места на теле нет. Кто же это тебя так? - Люди. Странные. – Голос сорвался, монах закашлялся. - Странники? – покачал головой настоятель. – Это те, что по ночам странствуют? Лесами да оврагами? А встречных дубинами приветствуют? - Кто мы такие... чтоб судить их? – слова давались с трудом, сиплый шёпот то и дело прерывался кашлем. В груди монаха что-то хрипело, во рту ощущался вкус крови. – Как я... здесь?.. Дошёл? Не помню. - Ты не дошёл, - настоятель сменил нагревшуюся тряпицу на новую, прохладную. – Светозар тебя привёз. Как впрягся, богу известно, только довёз и сани и тебя. - А где он? - В деревню ушёл. С Андрием. Послал я за лекарем и за околоточным. - Не надо. Околоточного. - Нельзя это дело так оставлять, Даниил. Они ж тебя чуть не убили. - Не надо, - повторил монах. – Кто мы такие, чтоб судить? Коли не ведают, что творят... Только богу дано... Убогий люд, без веры в душе. Жалеть надо. - Молод ты, брат, а смирению и терпению мне, старику, у тебя поучиться, - покачал головой Никон. – Прав ты, что не ведают. Эх! – он вздохнул. – Но околоточного предупредить надо о татях. Неровён час, на мирян нападать начнут. Он опять сменил тряпицу. - Отдыхай пока. Поднялся. Опять вздохнул. - А что ж подопечный не вступился за тебя? Светозар-то. - Вступился, - улыбнулся разбитыми губами Даниил. – Только я не позволил... Не по-божески это... Он и так их напугал до полусмерти. - Хорошо. Ты поспи. А я пойду, лекаря встречу. Никон тихонько закрыл за собой дверь кельи.