Она говорила пять минут, десять, четверть часа, словно впервые в жизни разговорившись, и ее не прерывали ни судья, ни народ в зале, потому что о чем бы она ни говорила — о полоске ли овса, впервые засеянной для себя на земле Коора, о пшенице Коора, сжатой ею, о коровах его и лошадях, за которыми продолжала ухаживать, о каком-то ячмене, недоданном ей Коором пять лет назад, — во всем этом был глубокий смысл и все относилось к делу. И чем больше она говорила, тем яснее становилось всем в зале, что по-настоящему-то большая часть из этой колоссальной груды зерна, зарытой в яме, принадлежит вовсе не Коору, а Роози, ибо ее руками выращено, убрано, обмолочено. И хотя Роози вовсе не говорила этого, но такой вывод ясно вытекал из ее слов, и оспорить это не решился бы, пожалуй, никто в зале — ни Йоханнес Вао, ни Мейстерсон, и никто другой из людей Коорди.
Кто-то по-медвежьи шевельнулся рядом с Мейстерсоном и, сопнув, осторожно полез к выходу, Йоханнес Вао не вытерпел, чего-то ему стало невтерпеж и пакостно, во рту было горько, словно самого судили. Вышел в соседнюю, очень накуренную комнату и жадно закурил.
— У вас все? — спросила судья, когда Роози кончила.
— Да, — сказала Роози.
— А скажите, как вы узнали, где у вашего хозяина хлеб зарыт? — задала вопрос судья.
— Я сама яму рыла… — после долгого молчания ответила Роози.
— Так, — сказала судья Мария Каск, — что же вас побудило помочь ему?
— Он… приказал… — пробормотала Роози и с тоской замолчала.
— А вы… — голос судьи вдруг зазвенел металлом. — А вы подумали, что Коор вам за покорность скидку сделает из долга — корову не отберет и картошку оставит? Неправда ли? Умилостивить понадеялись?
Роози увидела, какие громадные стали у этой маленькой женщины глаза, какая боль — давняя, полузабытая боль бывшей батрачки — появилась в них, и, пораженная прозорливостью судьи, сказала, опустив голову:
— Да, это правда.
— Ну и что же, этот Коор приказал вам молчать? Пригрозил?
— Да… — кивнула головой Роози. — Сказал, что убьет…
В зале наступила тишина. В ней ясно послышался скрип скамьи под Коором. Выпрямившись и выкинув в сторону Роози руку, в которой держал шляпу, смятую в ком, он, задыхаясь, крикнул на весь зал, словно простонал:
— И надо было… Надо было!
— Сядьте, — коротко приказала ему судья.
Посмотрев на ее жестко сжавшийся рот, Роози подумала вдруг, что все то, что говорят о героическом прошлом этой женщины, о ее подвигах во время войны, наверное — правда от первого до последнего слова.
Но Коор не сел. Также задыхаясь, он возбужденно и не помня себя закричал:
— Судите? За что судите — за мое… За мой хлеб!.. Тогда судите всех их… Вот его судите, за то, что у него хлеба больше, чем у этой Роози!
Коор ожесточенно ткнул рукой в первый ряд, собираясь назвать имя Йоханнеса Вао, и вдруг, пораженный, смолк, — Йоханнеса Вао не было на первой скамье. Глаза Коора встретили холодный, отрезвляющий блеск очков Мейстерсона. Коор под угрожающее ворчание присутствующих сел и отер рукавом пот со лба.
— Кого — их судить? — спросила судья, ставшая опять очень спокойной. — Их не за что судить. Сегодня они судят вас.
Прокурор обратился к Роози с вопросом:
— Скажите, а угроза была реальная, то есть я хочу сказать, можно было ожидать ее исполнения?
И вот тогда-то Роози рассказала об августовской ночи, о неизвестном в саду, о неясных подозрениях своих…
В зале опять было очень тихо, и словно сместилось что-то в четком, размеренном ходе дела в спокойных стенах этого зала, где задавались вопросы и получались ответы, и беседа, на первый взгляд, шла так мирно, и Коор сидел, казалось бы, такой укрощенный на своей скамье… Многим в судебном зале вдруг показалось, что своим рассказом Роози Рист внезапно вынесла жизнь в поле, где сталкивались враждебные силы и бушевало пожарище, и темной осенней ночью Семидор, Маасалу и Тааксалу летели на помощь Рунге, и все люди из Коорди примыкали к ним…
После недолгого перерыва, когда зажгли лампы и народ, густо накурив в коридорах и соседних комнатах, снова повалил в зал, суд продолжался.
Йоханнес Вао не вошел в зал. Но и уйти он не мог; остался в соседней комнате за дверью, курил, садился на скамью и снова поднимался с места и мычал что-то себе под нос.