Она покачала головой.
— Это неизвестно тем, кто их получает.
Ну, конечно, нет. Но это не имело значения, поскольку Древние вошли в Аркадию много веков назад.
— Пророчества в сторону, я Вознесла Бель, когда вернула ее к жизни. — Бель не была Первозданной — по крайней мере, технически. Ее карие глаза стали серебряными, как у Первозданной, и боги здесь, в Царстве Теней, верили, что теперь она станет более могущественной, но никто точно не знал, что все это значит. — Это чувствовалось, верно?
— Да, — подтвердила Пенеллаф. — Не так сильно, как когда Первозданный входит в Аркадию, и Судьба возносит другого, чтобы занять его место, но каждый бог и Первозданный почувствовал произошедший сдвиг энергии. Особенно Ханан. — Беспокойство нахмурило ее лоб. Как Первозданный Охоты и Божественного Правосудия, Ханан наблюдал за Двором, в котором родилась Бель. — Он узнает, что другой достиг власти, которая может бросить ему вызов.
— Но с этим ничего не поделать. — Никтос скрестил руки на груди.
— Нет, — мягко согласилась Пенеллаф. — Ничего.
— Только те, кто присутствовал, когда ты вернула ее обратно, знают, что ты Вознесла Бель. — Никтос посмотрел на меня. — Ни Ханан, ни кто — либо другой из Первозданных не знает всей полноты того, что сделал мой отец, когда поместил угольки жизни в родословную Мирель.
Свист прошел по моему животу при напоминании о еще большем потрясении и ударе, который был нанесен. Я не знала, как смириться с осознанием того, что прожила бесчисленное множество жизней, которые не могу вспомнить. Что я была Соторией, объектом любви Колиса — его одержимостью — и той, с кого все это началось.
Я думала, что истории о смертной девушке, которая была так напугана, увидев существо из Илизиума, что скинулась с Утесов Скорби, были просто какой — то причудливой легендой. Но она была настоящей. И Колис был тем, кто так сильно напугал ее.
Как я могла быть ею? Я не убегала ни от кого и ни от чего — ну, кроме змей. Но я была бойцом. А…
— Ты воин, Серафина, — сказал Холланд. — Ты всегда им была. Точно таким, каким она училась стать.
Боги.
Я прижала пальцы к виску. Я знала, что Эйтос и Килла, Первозданные Возрождения, сделали то, во что верили превыше всего. Они удержали душу Сотории до того, как та перешла в Долину, помешав Колису вернуть ее к жизни. Таким образом, их действия положили начало циклу перерождений, который закончился с моим рождением. Но это было похоже на еще одно нарушение. У нее отняли еще один выбор. Не я. Может, у нас и одна душа, но я — не она. Я…
Ты всего лишь сосуд, который был бы пуст, если бы не тлеющий уголек жизни, который ты несешь в себе.
Слова Никтоса были резкими, когда он их произносил, но они были правдой. С самого рождения я была не более чем чистым холстом, загрунтованным для того, чтобы стать тем, кого пожелает Первозданный Смерти, или быть использованным так, как сочтет нужным моя мать.
Я села на край помоста, борясь с давлением, которое грозило вернуться в мою грудь.
— Я видела Колиса не так давно.
Голова Никтоса дернулась в мою сторону.
Я прочистила горло, не в силах вспомнить, говорила я ему это или нет.
— Я был в зале, когда Колис прибыл в Храм Солнца на Обряд. Я была сзади и закрывала лицо, но, клянусь, он смотрел прямо на меня. — Я заставила себя сглотнуть. — Разве я похожа на нее? На Соторию?
Рука Пенеллаф потянулась к воротнику ее темно — серого платья.
— Если бы Колис увидел тебя, и ты была бы похожа на Соторию, он бы забрал тебя прямо тогда.
Мой прерывистый выдох оставил после себя туманное облако, когда внезапный пробирающий до костей холод проник в комнату. Мой взгляд метнулся к Никтосу.
Его кожа истончилась, и глубокие темные тени расцвели под его плотью, напоминая мне о том, как он появился в своей истинной форме. Его кожа была калейдоскопом полуночного и лунного света, его крылья были очень похожи на крылья дракена, но сотканы из твердой массы эфирной силы.
Он выглядел так, словно собирался снова стать полностью Первозданным.
— Сотория не принадлежала ему тогда, и Серафина не будет принадлежать ему сейчас.
Серафина.
Я могла пересчитать по пальцам одной руки, сколько людей называли меня полным именем, и никто из них не произносил его так, как он. Словно это была молитва и искупление.
— Я не знаю, как изначально выглядела Сотория, — сказал Холланд спустя несколько мгновений. — Я не следил за нитями ее судьбы до тех пор, пока Эйтос не пришел спросить, что — если вообще что — то было — можно сделать с предательством его брата. Все, что я знаю, это то, что она при каждом перерождении у нее не был один и тот же облик. Но возможно, Колис почувствовал в тебе следы эфира и поверил, что ты дитя смертного и бога — божество или бог, вступающий в их Выбраковку.