— Мне так жаль вас, — тихо прошептал Грей, поглаживая ее руку. — Напрасно я просил вас рассказать мне эту историю, но я не представлял себе… я заставил вас переживать в то время, когда вы особенно нуждаетесь в отдыхе. Мне очень жаль, Дженнифер.
— Я в полном порядке, — ответила она неожиданно спокойным голосом. — Все это было давно. Я забыла… — Она помолчала. — Но как я могу забыть их? Мне их так не хватает. Не хватает…
Ее голос вдруг оборвался, и Грей, к своему огромному удивлению, притянул ее к своей крепкой груди и дал ей выплакаться как ребенку.
Наконец она подняла глаза и удивилась, что лицо его было не таким жестким, как всегда, на нем читались симпатия и сочувствие. На миг ей показалось, что с ней тот кроткий мужчина, который ухаживал за нею во время болезни, не отходил от нее трое суток и спал в кресле, когда она была в лихорадке.
— Я больше не буду плакать, — произнесла она твердо. — Моя мать была нежной и доброй, но все это уже в прошлом. Нельзя так сильно ворошить прошлое.
Грей почувствовал смену ее настроения, и добрый, мягкий человек, которым он был недавно, исчез и уступил место всегдашнему язвительному плантатору.
— Ваша мать, — сказал он жестко, — поступила очень эгоистично.
Дженнифер было хорошо в его крепких объятиях, но последние слова обидели ее. Она с негодованием возразила:
— Моя мать не была эгоистичной!
— Значит, она была целиком поглощена собой, — безжалостно повторил Грей. — Бросить испуганного ребенка во время урагана! Оставить вас на произвол своего брата, зная, как он жесток! Верно, она испытала много горя, но это не оправдывает ее поступок.
— Она очень любила и отца, и брата, — резко возразила Дженнифер. — И была безутешна после их смерти.
— Нет, это эгоизм, — с горячностью произнес Грей. — Потеряв их, она думала только о себе. Разве она не видел, как вам было больно?
— Может быть, вы и правы, — уступила она. — Она думала только о себе и о том еще, как теперь будет пуста ее жизнь. Это не было любовью, она испугалась одиночества.
Грей покраснел при этих словах, поняв, что они могут быть отнесены к нему так же, как и к ее матери.
— Так вы подразумеваете, что я не любил Диану? — моментально ожесточился он.
— Я не имела в виду Диану, — ответила Дженнифер, заметив гневный блеск в его светлых глазах.
— В самом деле?
— Если хотите знать правду, — продолжила она, — я допускаю, что тогда вы любили Диану. Но теперь… теперь вы любите только ее память. Мне кажется, что любовь должна меняться и расти, иначе это не любовь.
Грея одолевало импульсивное желание выпустить ее из своих объятий, встать и уйти из комнаты, но он тем не менее заставил себя выслушать все, что она хотела сказать.
Многое из того, что она наговорила, было, правдой. Его любовь к Диане, любовь юноши к красивой женщине, с годами превратилась в обожествление, будто Диана была соткана из света и поэзии, а не из плоти и крови. Разумом, а отнюдь не сердцем он, правда, понимал, что она не богиня, а простая смертная.
Призрак Дианы не шел ни в какое сравнение с женщиной, которую сейчас он обнимал.
Дженнифер была крепкой, живой и изящной, почти невесомой в его объятиях, к тому же ее твердый молодой сосок сейчас упирался ему в грудь. Ее золотистые волосы каскадом струились по спине, легонько щекоча ему руки. Им овладело мощное, болезненное желание.
Совсем другое, неведомое доселе желание. Он занимался любовью с женщинами только для того, чтобы утолить потребности своего тела, а вот душевные порывы были ему неизвестны. Он в первый раз понял, что хочет Дженнифер. Причем хотел ее всю — изящное, слегка округлившееся тело, красивое лицо, ее живой ум. Он хотел слушать ту музыку, которую она слышит, и больше всего желал, чтобы она хотела его точно так же.
Дженнифер была реальностью. А Диана — нет. Больше нет.
Он вдруг испугался, что стоит ему приподнять ее подбородок, прижаться губами к ее мягкому, податливому рту, как он тут же опрокинет ее на подушки и займется с ней любовью, пока она не закричит от наслаждения. В его мозгу родились неправдоподобные эротические видения, когда он прижал ее к своей груди.
К несчастью, Дженнифер была слаба, она все еще поправлялась после недельной болезни. Невероятным усилием воли он разжал свои объятия и поднялся. Она в смущении глядела на него снизу вверх, озабоченная его долгим задумчивым молчанием.