Сначала я думала, что Томас не сможет признаться мне в своем решении, но к моему удивлению, он сказал:
- Мы не сможем быть вместе.
Что я должна чувствовать в этот момент? Боль. Разочарование. Обиду. Но вместо этого внутри пусто. Никакой реакции на его слова. Словно только что не со мной разорвали отношения.
Я просто смотрела в его худощавое лицо и ждала, что внутри что-нибудь ёкнет, но ничего. Внутри полный покой. Значит ли это, что и любви я к нему не испытывала. Ошибочно принимая дружбу за что-то большее.
Глупо было считать, что мы всегда будем вместе. Моя жизнь сосредоточена здесь, в Грости-Хилл, а у Томаса есть перспектива в Нью-Йорке. Рано или поздно мы бы разошлись.
- Почему ты молчишь? – спрашивает Томас, заглядывая мне в глаза.
- Не знаю что сказать, - отвечаю честно. – Почему мы не расстались раньше?
Вопрос сам срывается с моих губ. Томас удивлённо смотрит на меня, как будто не верит в услышанное.
- Не знаю, - он пожимает плечами и виновато улыбается.
Я не держала обиды на Томаса, поскольку нас не связывали серьёзные отношения, всё что нас связывало больше походило на нежную дружбу с объятиями и долгими поцелуями. Я знала, что здоровому парню нужны здоровые физические отношения, но сколько бы раз я не старалась переступить через себя, не могла даже раздеться перед парнем, стесняясь своего тела. И он не виноват в моей закомплексованности и нерешительности. У него могут быть нормальные отношения.
- Прости, Эмили, - говорит Томас. Эти слова лишние, потому что извиняться ему не за что.
- Всё нормально, - отмахиваюсь.
И у меня действительно все нормально.
Я не чувствовала никаких эмоций, которые испытывает нормальный человек после расставания. Словно ничего не произошло между нами и никогда не было «нас».
Я прощаюсь с Томасом и иду домой. Прокручиваю в голове последние пять лет. Вспоминаю редкие поцелуи с Томасом, и целомудренные объятия. Расстояние тоже сыграло свою роль. Мы отдалились друг от друга. Общих тем для разговоров становилось все меньше. И я не стала рядом с ним полноценной женщиной. У нас ни разу не было близости. Может быть поэтому сейчас я так легко воспринимаю наш разрыв.
- Эмилия это ты? – услышала я голос матери.
- Я.
Она всегда задавала этот вопрос, как будто кто-то ещё мог посетить наш дом в столь поздний час.
- Звонил твой отец, - она с улыбкой выплыла из кухни, вытирая тарелку.
Сердце рухнуло в пятки, передавая тело оцепенению.
- Мой отец умер, - сказала ровно, а внутри всё рушилось от боли и обиды за неё.
- Что ты такое говоришь? – она нахмурила брови. – Он не может умереть.
Тяжело вздохнув, крепко обняла её. Это пройдёт. Она не вспомнит этих слов, но я всегда помню каждую фразу, сказанную в момент приступа, словно слова песни, которые врезаются в память до конца жизни.
- И что он сказал? – старалась говорить, как можно спокойнее, чтобы не выдать внутренней боли.
- Просил передать, что наблюдает за тобой и гордится, - мама улыбнулась, а я, сдерживая слезы горечи глубоко внутри, заставляла себя дышать ровно.
Раньше я отказывалась принимать её слова и вступала в словесную перепалку, пытаясь убедить её в том, что она не права. Но со временем поняла, что это только больше причиняет ей боль и начала подыгрывать. Через силу делала вид, что все хорошо и создавала иллюзию счастливого ребенка. Я понимала, что мама скучает по отцу и её мозг выдает ей картинки и мысли несуществующей реальности, чтобы утешить те участки сознания, которые до сих пор не смерились с утратой.
Проведя пару дней с мамой и убедившись, что она в порядке, вернулась в кампус.
Глава 4
Ночи превращались в более тяжелое испытание моей нервной системы.
В очередной раз, проснувшись от падения с кровати, с силой сжала челюсти, стараясь не расплакаться. Удивительно, но проснувшись, я не помнила своих снов, помнила лишь чувство страха, с которым я открывала глаза посреди ночи. И надежда на то что, уснув я не увижу кошмаров, таяла с каждым днём все больше.
Взглянув на часы, завыла, осознавая, что стрелки едва перевалили за полночь. Если я постараюсь уснуть, то снова проснусь на полу через пару часов с оцепенением во всем теле и невыносимой болью в висках, которая сдавливала мою черепушку тугим кольцом.