Как бы мне ни казалось раньше невозможным, но я привыкла к Мармандису и почти перестала так сильно мерзнуть, как в первые дни. Даже местный быт злил меня уже не так сильно. От полного растворения в местной жизни меня спасал Корин и его постоянные советы, как не затеряться в местной суете, а также ежедневные заметки в рабочем дневнике практиканта.
Как бы я мысленно далеко не убежала от своего задания, действительность сама грубо вернула меня к нему. В тот день Дом приболела, и мы с сэром Родэриком вдвоём отправились к раненому в другой конец деревни. Целитель, как всегда, отказывался делить между нашими сумками снадобья и не позволял мне носить что-то тяжелее небольшой сумочки с записями и рабочими инструментами.
Утром, стоило мне появиться лавке учителя, к нему прибежала маленькая девочка и, заикаясь, начала рассказывать о том, как её отец порезал себе ногу изогнутым ножом (а точнее серпом), которым подготавливал траву для скота. Она плакала навзрыд, и там, где я не поняла ни слова, сэр Родэрик уловил суть трагедии и отправил девчушку думой, заверив, что мы прийдём как только соберём все необходимое.
- Думаете, его ногу можно будет спасти? – спросила я где-то на пол пути, нарушив возникшую в дороге тишину. В целом целитель мало разговаривал без надобности, в основном только тогда, когда требовалось дать наставление или поручить новую работу. Память о том, что в Домане медицина ушла далеко вперёд, никак не покидала меня и зачастую шла в разрез с тем, чему учил меня сэр Родэрик, заставляя подчас сомневаться буквально во всем, что я знала прежде.
- Я ещё не видел раны, - задумчиво ответил лекарь, шагая со мной рядом, специально подстраиваясь под мой шаг, который был для всех слишком медленным. Хоть я и пыталась идти быстрое, этого было недостаточно, - но думаю, что нет. Если заражение попадёт в кровь, что почти всегда происходит в подобных случаях, человек может потерять не только ногу, но и жизнь.
- Это было бы ужасно, - я представила, насколько тяжелее стала бы в таком случае жизнь пострадавшего и его семьи, и пожалела, что у меня нет дара к целительству. Стольким людям я могла бы помочь, стольких спасти… Вместо этого оставалось только использовать заученную информацию и новообретённые умения. - Может, инструмент не был ржавым и грязным.
- Они почти все такие, - рассмеялся над моей наивностью сэр Родэрик и постучал в дверь, возле которой мы остановились. Её тут же открыла бледная женщина и проводила к мужчине, который лежал на дубовом столе почти без сознания.
Порез выглядел ужасно, но не это привело меня в ужас. Атмосфера паники и безысходности с ощущением обречённости буквально давили на меня со всех сторон, и если бы мы задержались на несколько мгновений дольше, Родэрику пришлось бы спасать уже меня. Эмоции и чувства родственников пострадавшего били по мне сильнее, чем вид его раны, и казалось, ещё немного, и самой мне стало бы плохо. Как бы я ни пыталась их все заблокировать, у меня ничего не вышло. На короткое мгновение мои силы меня же и подвели.
Несмотря на то, что пришлось смазывать мазью рану мужчины, после того, как сэр Родэрик прижег её, чтобы остановить кровь и убрать инфекцию, которую вряд ли этим можно было бы остановить, и плотно обматывать её чистой тканью, а затем отпаивать успокоительным средством восприимчивую жену неосторожного хозяина дома. Всё оказалось не так плохо, но сама атмосфера безысходности и лёгкое дыхание смерти в доме напомнило мне, зачем я вообще оказалась здесь. Когда я вышла на улицу, то оперлась о дверной косяк. Перед глазами замелькали картинки из роликов о чуме, которые нам показывали в Академии на лекциях. Если я ничего не успею сделать, люди будут сотнями и тысячами умирать. Я мысленно встряхнула себя и постаралась привести саму себя в чувства. Хватит уже разыгрывать из себя сестру милосердия. Пора начать что-то делать, что-то более существенное и полезное, хотя сегодня мне удалось помочь спасти нерасторопного мужчину, едва не оставшегося без ноги.