– Словом, вам крупно повезло.
– Неописуемое чувство: помочь другому, когда сам нуждаешься в помощи… Я оставила вам адрес, ушла, а дома бросилась на кровать, разрыдалась… и стада ждать. Он придет, он придет, я хочу, чтобы он пришел. Как семнадцатилетняя. Не стоит полагаться на седину, на зрелость, на опыт, на все, чему мы научились, на те пинки, которыми нас потчевала судьба, на шепот осенней листвы, на то, что делает с нами жизнь, когда действительно постарается. Нет, это остается, оно всегда в нас и продолжает верить. Вы пришли, но меня парализовала… невозможность. Я получила, что называется, хорошее воспитание, то, которое ставит вокруг нас барьеры. Нужен настоящий сдвиг, чтобы проломить их. Я выставила вас вон. К счастью, вы и в самом деле были в безвыходном положении, и вы вернулись… я с вами переспала. – Жалкая улыбка. – О, хуже некуда. Я была зажата, скована запретами. Наслаждение… куда там… С тех пор как погибла моя девочка, я постоянно пытаюсь доказать себе, что не имею права на счастье. Переспать с вами ради вас – этому еще можно найти оправдание: я оказываю поддержку, жертвую собой, это почти нравственно. Но сделать то же ради себя… Брр. Мораль давно рехнулась. Получать удовольствие с человеком, которого даже не знаешь, – патология. Неврастения. Истерика. Фригидность – это когда мораль переспала с психологией. Если теряешь смысл жизни, но все-таки пытаешься жить, то чувствуешь себя виноватой. – Она вдруг осеклась, как будто испугавшись чего-то. – Боже мой, Мишель, я совсем забыла…
– Я тоже. Но так даже лучше. Янник хотела, чтобы я был далеко. Я оказался чуть дальше, чем рассчитывал, вот и все.
Тут появилось блюдо с закусками, но уже после пирожных – ни в какие ворота, и я сухо выговорил за это официанту:
– Полный бардак.
Тот лишь пожал плечами:
– Чего вы ждали, русский вечер…
Какая-то дама преклонных лет подошла попрощаться с Лидией, потому что назавтра уезжала в Зальцбург. Соня подвела прямо к нам трех музыкантов, и они сыграли для нас “Калинку”. А я вдруг подумал, есть ли на свете что-либо более жалкое, не считая, конечно, солдатских портянок, чем участь цыганской песни.
– На самом деле это восточные немцы, – шепнула мне на ухо сияющая Соня. – Они перебрались через Стену под пулеметным огнем. Беженцы, как и мы.
Она велела поднести им водки. Княгиня Голопупова интересовалась, где здесь дамская комната. На груди она держала маленького песика и была итальянкой. Соня мне рассказала, что ее муж трижды терял все свое состояние. Старый господин с огромной головой стал говорить мне про Кайзерлинга, Куденхове-Калерги, Томаса Манна, а немецкий атташе по культуре подходил то к одной группе, то к другой и всех приглашал на прием в посольство Германии.
– Благодарю вас, но вы ошибаетесь, – объявил я, когда настала моя очередь. – Я не еврей.
Он, казалось, удивился, посмотрел на меня, будто не веря своим ушам, а Лидия расхохоталась. Француз с весьма холеной внешностью, в галстуке-бабочке, сказал мне, что никого здесь не знает и что его пригласили только потому, что он директор музыкальных театров. На этажерке была выставлена коллекция расписных яиц. Кто-то попросил тишины, и Соня прочла вслух телеграмму: Рубинштейн извиняется, что не смог приехать. Я не понимал, почему муж Лидии отсутствует на празднике, ведь это его день рождения. Может быть, здесь есть еще и другие гостиные, такие же, как эта, с толпой еще более приветливых гостей. С другими столами, цыганами, развлечениями, зеркалами. Как, вы уже уходите, дорогая? Постойте, я непременно должна вам представить… Она умирает, как хочет с вами познакомиться…
Я взял из рук Лидии бокал с шампанским, который она уже поднесла к губам.
– Как? Вам, значит, можно, а мне нет? Мне, между прочим, тоже нужно, для смелости.
– Через несколько часов мы уезжаем. Вам еще надо уладить кое-какие дела, я полагаю. Вы уже достаточно выпили.
– Вчера мой муж пытался выброситься из окна. А у него, кстати сказать, есть телохранитель, который не отходит от него ни на шаг. Здесь вопрос этики: нужно ли оставлять окно открытым или нет? И в какой момент мы более всего безжалостны? Не тогда ли, когда следуем своим принципам? И что значит “жизнь – это святое”, если для самой жизни никто и ничто не свято? Я не имею права решать… Потому что теперь не знаю: если бы я помогла ему умереть, то сделала бы это для него или для себя…
Я отправился за шампанским и, не без удовлетворения, почувствовал себя наконец в гостях. Муж, у которого есть телохранитель, потому что он пытается выброситься из окна, в то время как все празднуют его день рождения; лучезарная мамаша, люто ненавидящая невестку; ай да тройка; директор музыкальных театров; седая женщина, помогающая другой умереть; попробуйте пирога, Мишенька, сама пекла; надо спасать Оперу; сегодня Ницца – место, куда старики приезжают в конце жизни, чтобы лечь в землю рядом со своими родителями; вы так умеете насмешить; представьте, я собрал все свое мужество и пошел смотреть, не поверите, пор-но-гра-фи-ю; не верю я в эти горячие источники, но, говорят, там есть красивые места для прогулок; несчастная Соня, какое мужество, железная воля…