– Мучат индюки, но палочки пополам, – галантно произнес Товарски.
– Спасибо, не курю.
– Мишель!
– Я только защищаюсь, Лидия. Вы привели меня сюда, чтобы доказать, что я вовсе не рекордсмен, но я могу хотя бы защищаться. О да, в мире есть еще Бейрут, пытки и умирающие от голода дети, но уверяю вас, мне от этого не легче. Признайте также, что не все цепи биологические, есть еще те, которые куем мы сами, и, значит, мы можем их разорвать.
– Легче всего прятаться за общие фразы, – сказала Лидия.
Товарски трижды повернулся вокруг себя. Потом очень низко наклонился, выпрямился, поднял одну пятку, другую. Руки при этом совершали какие-то беспорядочные движения. Он встал на четвереньки. Телохранитель помог ему подняться.
Я держался стойко. Сеньор Гальба, или какой другой наш мастер дрессуры, не мог похвалиться оригинальным трюком. Этим он не снискал бы ни восхищения публики, ни даже жидких аплодисментов в “Клапси”. Классический прием. При афазии человек часто не в состоянии координировать свои движения, согласуя их с тем, что он хочет сделать. Он уже не может справиться с самыми обычными предметами, и все жесты у него странные и внешне бессмысленные.
– Хрупящий бизон гладит поло, – сказал Товарски. – Есть мустабак и папик, но митенки потрябят маленьки…
– Да, но у зуавов их полно, – не сдавался я.
Соня была счастлива.
– Ален все лучше и лучше выговаривает слоги, – сказала она. – Профессор Турьян очень надеется…
– Замолчите, Соня, пожалуйста…
Что казалось особенно жестоким, так это красота Товарски. Изящество черт, утонченность, обаяние. Такая сдержанность, элегантность – оксфордский выпускник, ни больше ни меньше; он, должно быть, хорошо учился. И это его выражение любезности, мягкости. Превосходного качества инструмент. Какие волнующие звуки можно из него извлекать. Только сейчас я оценил безжизненность взгляда: зрение, вероятно, тоже было затронуто.
– Заметьте, – продолжал я, – я не верующий. Не думаю, что боги-обезьяны делают это намеренно. Достаточно сходить в зоопарк и посмотреть на их потомков, сидящих в клетке, чтобы убедиться: они сами не знают, что творят. И потом, время от времени бывает банан. Кидают нам какую-нибудь подачку, поощряя наше бессмысленное кривляние.
– Немного кака зазатык и соло соло?
Я был за диалог. Хватит молчания и разобщенности.
– Соло, соло, – подхватил я. – И даже громапуй соло.
Лидия обернулась ко мне, дрожа от гнева:
– Прекратите, Мишель.
Но ярость, бессилие и отчаяние, слитые воедино и сдобренные алкоголем, ударили мне в голову. Я знал, что скоро рак сотрут с лица земли и мы вырвем один за другим все гнилые клыки, вонзившиеся в наше тело, но пока что я был побежден и мой голос ни на что не годился.
– Работая баба, работая боно! – орал я. – Нырни в котел с дерьмом, потом скажешь, тепло ли там! Яволь Гитлер гулаг Полкан! Простите, но это все, на что я сейчас гожусь!
Товарски, казалось, все это очень заинтересовало. Может, мои слова дошли до него, не знаю уж по какой гнусной случайности. Случай иногда до крайности непристоен.
– Мило тото мюлю дидья? Мюлю дидья? Дидья тьятья бю лю?
Я закрыл глаза. Дидья тьятья бю лю. Он пытался сказать: Лидия, я тебя люблю. Никакого сомнения. Нет сомнения в чудовищности преступления. Это был подлинный “страдивари”, и сволочь Паганини измывался над инструментом. Я услышал иронию в голосе Лидии:
– Теперь вам лучше, не так ли, Мишель? Вы чувствуете себя немного… не так остро?
Меня мутило.
– Дидья тьяля бябю…
Дидья тьяля бябю. Воля мучительно искала нужного «Лидия, я тебя люблю» и не могла попасть в точку.
Ален Товарски замолчал. Я поднял глаза. На софе возле него лежали тома Жюля Верна, красный переплет серии “Необыкновенных путешествий”. А у него был взгляд слепого. Старуха, должно быть, садилась рядом с сыном и читала ему вслух. Он не мог понять, что она читает: до него слова тоже доходили искореженными. Ничего. Она все равно читала ему вслух “Необыкновенные путешествия”.