Соня долго не выпускала мои руки:
– До свидания, Мишенька, до свидания… Позаботьтесь о ней как следует…
Она твердо взяла меня под локоть и не отпускала, пока я не оказался за дверью.
Глава VIII
Сидя в машине, безразличная ко всему, закрыв глаза, откинув голову на подголовник, специально для таких случаев предназначенный, она молча ждала, пока вокруг нас суетилась команда невидимых помощников, что с таким вниманием опекают чемпионов, слушают стук их сердца, направляют шаги, исполняют их желания, протирают лобовое стекло, заправляют полный бак и желают удачного продолжения.
– Я, конечно, вела себя гнусно, но зато мне полегчало. Где это, Каракас? Еще мне предлагали работать в Организации помощи беженцам в Бангкоке. Я позволила себе сорваться, знаю. Интересно, в какой момент превращаешься из просто несчастной женщины в злобную стерву?
– Спросите у нашего директора музыкальных театров, Лидия.
– Я ничего не понимаю в любви.
– Это оттого, что сама любовь все понимает, на все имеет ответ, все решает, и нам остается только позволить ей делать свое дело. Достаточно взять абонемент, проездной на все виды транспорта.
– Я любила его, по-настоящему, десять лет. А когда разлюбила, то пыталась полюбить его еще больше. Вот и попробуйте понять.
– Чувство вины. Нам стыдно. Мы не хотим этого признавать. Мы сопротивляемся. Чем меньше мы любим, тем больше стараемся любить. Иногда до того напрягаемся, что это вызывает одышку. К тому же этим, наверху, нравятся не столько наши победы или поражения, сколько красота наших усилий. Вы уже пробовали маточное молочко? Говорят, придает сил.
– Я не понимаю, как любовь может кончиться…
– Да, пожалуй, это дискредитирует сам институт любви.
– Иногда все уже кончено, а ты этого не замечаешь, по привычке… – Она осеклась и испуганно посмотрела на меня. – Который час?
– У нас бездна времени.
– Когда Ален вышел из больницы, я честно старалась. Мы по-прежнему жили вместе. У него было расстройство речи, афазия. Совершенно невозможно общаться…
– Это как раз должно было все упростить, разве нет?
– Знаете, Мишель, это уже не цинизм, а… смерть.
– Делаю что могу.
– Так вот. Он стал слишком говорлив, потому что у страдающих этим видом афазии умственный контроль над речью нарушен и они беспрестанно лопочут что-то на своем языке… Нельзя же бросить человека в беде потому, что вы перестали его любить… Но нужно ли оставаться рядом с ним только потому, что вы перестали его любить?
– Пора кончать с психологией, Лидия. Она слишком давно не сходит со сцены. Нужно сменить репертуар. Я поговорю с дирекцией.
– Иногда я спрашивала себя, не придумала ли я себе удобного оправдания, что перестала его любить еще до аварии… Вот что страшно. Разлюбить человека и бросить его только из-за того, что он… так изменился… Красиво, да?
– Разумеется. Просто конкурс красоты.
– Он изменился. Стал другим.
– Скандал! Верните деньги!
– И у меня было еще одно оправдание: пусть неумышленно, но он виновен в гибели моей дочки. А вдруг и это тоже, эта вина, которую я повесила на него, – просто предлог, чтобы его бросить?
– Психология щедра на всякого рода предположения. Набор вариантов неисчерпаем. К тому же разрешается жульничать. В этой игре можно подбрасывать фишки из рукава, прятать, подменять. Допускаются любые приемы, только вот ставим мы всегда против себя. При неограниченном количестве фишек и таком же количестве комбинаций в выигрыше всегда только один игрок – чувство вины. И все же – кто бы мы были без психологии? Звери? Должно быть, весело им живется, нашим братьям меньшим. Есть такой поэт, Франсис Жамм, он оставил одно очень красивое стихотворение. Называется “В рай вместе с ослами”.
В ее глазах промелькнула дружеская усмешка.
– Вы в конце концов добьетесь своего, Мишель. Вы как тот гуттаперчевый акробат из “Клапси”, о котором вы мне рассказывали: так ловко скручиваете себя и так неистово, что скоро свернетесь в клубочек и сможете поместиться в шляпную коробку.
– Ну надо же что-то делать со своей жизнью, черт побери!
– К чему все эти выкрики, Мишель?
– Крик всегда был вершиной человеческих достижений. Все люди лепечут что-то себе под нос, каждый по-своему, и человечество до сих пор не нашло языка более или менее связного и понятного для всех. Но оно по крайней мере кричит с одного конца света на другой, и они-то, эти вопли, вполне понятны. Я не говорю, что нас помилуют, Лидия. Не говорю, что настанет конец жестокости и нам смягчат приговор. Я не знаю, придет ли когда-нибудь Спартак, а вместе с ним и конец рабству, но знаю, что уже сейчас среди нас есть великие сокрушители цепей. Флеминг победил сепсис, Солк – полиомиелит, обуздали туберкулез, и, я уверен, рак доживает последние дни. Мы умираем от слабости, но именно она дает нам немыслимые надежды. Слабость всегда жила воображением. Сила никогда ничего не придумывала, она считает себя самодостаточной. Гениальность всегда идет от слабости. Представляете, что было с тьмой, когда человек впервые ткнул ей в рожу горящим факелом? И что же сделала тьма? Сбежала, поджав хвост, жаловаться папочке. Нет, это не песнь ликующего дикаря. Это шепот слабости, и я почему-то ей верю. В этот самый миг где-нибудь в лаборатории один из нас, слабых, борется сейчас и принесет нам всем победу. Именно в экспериментальных лабораториях человечество чертит линию судьбы на своей руке. Там, и только там, воплощается в жизнь Декларация прав человека. Нас разбили, меня и вас. Мы побеждены, вне всяких сомнений. Но без поражений не бывает побед. Да, пусть я пьян. Спятил. Не в себе. Я бью мимо, мои руки – ветряные мельницы. Конечно, вполне возможно, моя жалкая убежденность – всего лишь эйфория спятившего дурака. Пусть так. Но мы слишком слабы, чтобы позволить себе роскошь быть побежденными.