Она вела машину очень медленно, как будто боялась куда-нибудь наконец приехать.
– Во всем этом есть что-то непреходящее, Лидия. Нужно видеть и смешную сторону, иначе нельзя. Раньше это называли честью, человеческим достоинством. Отчего вы не… помогли ему?
– Чтобы потом всю оставшуюся жизнь терзаться сомнениями, не помогла ли я умереть своему мужу, чтобы положить конец страданию, которое я сама не могла больше выносить? Вы вот говорили о братстве… Я попыталась. Но посвятить себя больному человеку только потому, что больше не любишь его, пожертвовать собой просто во имя этики – это же противоречит всякой жизненной реальности. Претензия на гуманизм, в котором не осталось ничего гуманного. Противоестественный поступок, и Ален ни за что не согласился бы на это, будь он… в здравом уме. Сначала он не знал, что никто его не понимает. Он подозревал какой-то заговор, у него началась чуть ли не мания преследования… Еще в больнице я видела двух человек, страдающих афазией, которые едва не подрались из-за того, что каждый думал, будто другой дразнит его… Такой красивый, такой галантный, он брал меня за руку и бормотал: мими малыш, мапуз ко ко ко, – и так часами. Мысль-то цела и невредима, но спрятана за семью замками. В придачу и зрение потеряно на восемьдесят процентов. Я видела в нем только виновника аварии… И чем больше я его винила, тем сильнее пыталась любить. Но во имя чего? Во имя чего, Мишель? Во имя какой-то там идеи справедливости, полагаю… Или несправедливости. Солидарности. Отказа от одичания. Это был вопрос… цивилизованности, что ли. Но мне пришлось признать, что дело здесь уже не в Алене. Я посвящала себя не человеку, а некой идее о человеке, а в этом уже не было ничего человечного. Слава нашему знамени! Слава чести! Но это уже не было жизнью. И потом, не забывайте о Соне. Ее вера в несчастье полностью оправдала себя, и она оказалась на высоте положения, наша замечательная Соня. Она уже тридцать пять лет живет на одном терпении: куда мне с ней тягаться. Все свои в итоге возвращались к ней… Муж, братья и вот теперь – сын. Истребление всей ее семьи не казалось ей чудовищным: это же закон жанра. Не знаю, высечен ли этот закон на каменных скрижалях. Весьма возможно: он ведь каменный. Юдоль печали. Мы пришли в этот мир, чтобы страдать. Да исполнится воля Господня! Каменный, это точно. Мало того, совершенно необходимый, потому что служит прекрасным оправданием: счастливым быть невозможно, не стоит и пытаться, таков мировой порядок. Думайте что угодно об “Орестее” и греческой трагедии в целом, но главное – они играли под открытым небом, чтобы кто-то там, наверху, надорвался от смеха. Я хочу сказать, что в человеке есть доля безумия, но эта доля не принадлежит человеку… Вот. Вы меня выслушали. Очень мило с вашей стороны. Надеюсь, я немного помогла вам… забыть…
– Ну конечно. Признаёмся мы в этом или нет, но мы всегда рассчитываем, что кто-то придет на помощь…
– Самообольщение…
– Может, и так, но, в конце концов, мы ведь с вами сейчас вместе, вы и я.
– Расскажите мне о ней.
– Что ж… Как-то она мне сказала: “До определенного предела, но дальше – нет”. Она не просто отказывалась страдать: это был вкус к жизни, к ее полноте. У нее этот вкус был слишком развит, чтобы согласиться вылизывать объедки с тарелок. Тогда я трусливо ответил: “Раз так, уйдем вместе”. Она страшно рассердилась: “Не может быть и речи. Ты говоришь так, как будто один ты любишь. Мне ненавистна сама мысль о том, что я умру, унеся с собой смысл своей жизни. Не знаю, что такое “быть очень женственной” или “очень мужественным”, если это не значит быть прежде всего любимой или любимым. Так что обещай… обещай мне, что не будешь оправдывать все своим горем, прятаться в нем. Мрачное пристанище среди руин и колючек. Нет! Я не хочу, чтобы смерть прибрала к рукам больше, чем может унести. Ты не должен запираться в темнице воспоминаний. Я не хочу помогать каменным стенам. Мы с тобой были счастливы – теперь мы у счастья в долгу”. Не знаю, что вам еще сказать, разве только вот что: я ей отдал все, и все это у меня теперь осталось. Любовь – единственное богатство, которое приумножается, когда его расточаешь. Чем больше отдаешь, тем больше тебе остается. Я жил этой женщиной и не понимаю, как можно жить иначе. Хотите каких-то воспоминаний? Вот одно, пожалуйста. Она лежала. Ей было уже очень плохо тогда. Я склонился над ней… Сильная рука, мужское присутствие, поддержка, в духе “я с тобой…”. Повеситься можно. Она прикоснулась к моей щеке кончиками пальцев. “Ты так меня любил, что это вроде как дело моей жизни. Как будто я создала за свою жизнь что-то стоящее. Напрасно они стараются, те, кто ведет счет в миллионах: только вдвоем можно состояться. Миллионами можно считать только до двух”. Что-нибудь еще? У нее были очень светлые волосы… на губах радостная улыбка, которую невозможно спугнуть… Она не похожа на вас, вы совсем другая, к тому же дело уже не в вас и не во мне, но в том, что нас объединяет… из-за ее отсутствия. Есть одно известное высказывание, оно многим нравится, потому что представляется мудрым: “Нужно отдать огню его долю”. Так вот нет. Почему? Очень просто: огонь никогда не наедается, его доля не гаснет, не может погаснуть. Видели вы на улицах пожилые пары, стариков, которые еле идут, но поддерживают друг друга? Это она и есть, его доля. Чем меньше остается от каждого, тем больше – от них двоих…