В ее голосе, взгляде еще было сопротивление. Я прекрасно знал эти интонации, эту безоружную воинственность, это хлопанье крыльев: она испугалась, обнаружив, что еще способна верить.
– Не знаю, сознаете ли вы, с каким равнодушием, чтобы не сказать – жестокостью по отношению ко мне вы лезете вон из кожи, силясь полюбить еще раз. И, глядя, как вы пытаетесь вплавь пересечь океан, хочется броситься в воду и не дать вам утонуть… Страшная штука эти отчаявшиеся люди.
– И что?
– А то! Жаль, я не играю на гитаре, Мишель. У нас получился бы настоящий хит. Соня знакома с директором музыкальных театров, она наверняка могла бы устроить нам прослушивание.
– Так, ирония, понимаю. Каждый отбивается как умеет. Но если однажды я перестану любить, это будет означать только то, что у меня больше нет легких. Сейчас вы здесь, сейчас здесь свет женщины, и несчастье перестает быть нормой жизни. Пять утра, там уже наверняка все кончено, не осталось камня на камне, то есть нужно строить заново. После того как все обращается в прах, наступает момент изначальной цельности. Я пою вам сейчас дикий первобытный гимн – это единственный способ выразить то, что было прожито. “Илиаду” называют эпопеей и восхищаются описанными в ней героическими сражениями. Гораздо труднее рассказать о супружеских парах, мирно стареющих вместе, а между тем это и есть наши самые прекрасные победы. Может быть, вы не поймете, как я любил и продолжаю любить другую женщину, и поэтому отвернетесь от меня. Или скажете: “Хватит нам, женщинам, вечно быть кормящими матерями”. Нет! Забудьте про эти скитающиеся бесхозные половинки. Я говорю вам о паре: в ней уже не разбираешь, кто земля, а кто солнце. Это другой биологический вид, другой пол, другое пространство. Можно еще поговорить о “независимости”. Ох уж эта пресловутая “независимость” сепаратистов, раздельные уборные “М”, “Ж”, где мы запираемся, чтобы с нежностью отдаться себе, любимому. “Независимый” мужчина, “независимая” женщина – слова, доносящиеся издалека, из зоны вечной мерзлоты, страны великого одиночества, где нет ничего, кроме собачьих упряжек, и этим словам надо внимать с почтением: в них достоинство обездоленных. Сейчас вы меня покинете, но некоторые мгновения не стираются из памяти. Эфемерное живет минутами и вспышками, я не прошу у счастья ренты. Я посмотрю на часы, встану, оденусь, поблагодарю вас: “Спасибо, что составили мне компанию, время пролетело так быстро, надеюсь, я своим громким голосом не потревожил соседей”; вы сможете привести себя в порядок, причесаться, мы, как сказали бы здравомыслящие люди, “отрезвеем” – ну и слово, звучит прямо как “отрежем”. Это так банально, так часто случается в нашей мелочной лавочке, мы довольствуемся безделушками, пустяками, невесомыми, как шейные платочки; любовь – это уже было, это затаскано до дыр. Мы хотим уничтожить эхо, потому что оно повторяется, но чтобы заставить нас сказать нечто новое, надо вырвать нам голосовые связки. Вы ни в чем на нее не похожи, именно поэтому вы – ее продолжение.
– Мишель, Мишель…
Она присела на кровать, рядом со мной. Может, она и слушала меня, но мы еще были безголосыми. Нас пока просто рвало словами.
– Боюсь, что жизнь, настоящая, реальная, окажется не на высоте, Мишель. Она слишком быстро выдыхается. К сожалению, есть камни, которые не мечтают об эхе, и таких много.
– Да, это прекрасно передал один великий поэт, действительно великий, который ничего не написал, не сочинял стихов о любви и этим выразил ту огромную пустоту, которая без нее зияет в нашей жизни. Мне жаль этих людей. Если ты любил женщину всем сердцем, всем зрением и слухом, всеми утрами, лесами, полями, ручьями и птицами, понимаешь, что любил ее недостаточно и что мир – это лишь начало того, что еще предстоит. Я не прошу вас принять эту религию вместе со мной, я знаю, что вы хотите лишь помочь другой женщине, сделать ее смерть менее жестокой. Мы проговорили всю ночь, а я почти ничего вам не сказал, потому что ваши губы говорили мне о ней. Вы так и не узнаете, как сильно она в вас верила и полагалась на вас. Мы часто бывали во Фло: она предпочитала вековые леса морю с его непостоянством. Она знала, что погибает, но на природе это не так заметно. Когда ее спрашивали, кто она по знаку зодиака, она отвечала, смеясь: “Светлячок”. Она любила прикасаться к черным камням, мечтающим об эфемерности. Мы шли среди деревьев навстречу другой паре, через тысячу лет, через десять тысяч, потому что жизнь сама нуждается в смысле жизни. Она говорила, что я идеализирую женщину и ее реальность сводится на нет, но это и лучше: так она меньше ощущала свою обреченность – вне реальной человеческой природы она становилась менее смертной. Я прекрасно помню то место, тот путь; там был темный сине-зеленый пруд в блеске стрекоз – мерцающих вспышек на стыке между солнцем и тенью. Враг уже торжествовал, наши дни были сочтены, она надеялась только на тебя. “Я хотела бы, чтобы она пришла сюда через год, когда здесь снова будет это сиреневое пятно вереска, и твоя рука в ее руке вспомнит о моей. Хорошо бы, конечно, немного красивых стихов, но что уж там: для поэтов говорить о любви значит отказаться от оригинальности, а это требует большой решимости. Любовь, пара – о чем тут говорить, когда человек исследует Марс, высаживается на Луну, нет, в самом деле, это какая-то архаика. Впрочем, разве кто-нибудь уже сказал, что вся женская сущность – это мужчина, а мужская – женщина? Ведь нет. Я понимаю, что невероятно глупо расставаться с тобой по каким-то техническим причинам, из-за всех этих проблем с органами, вирусами, еще бог знает с чем, но не сомневайся: я вернусь к тебе другой женщиной. Я много думаю о ней. Даже смешно, как я беспокоюсь о ее красоте. Я не знаю ее, очень может быть, ей недостанет братских чувств, и тогда нам будет сложно, ей и мне. И все-таки я ей уже помогла: ты не сможешь жить без меня, а мое место – вот оно, уже готово для другой. Я не хочу уйти как воровка, ты должен помочь мне остаться женщиной. Самый жестокий способ забыть меня – это отказаться от любви. Скажи ей…” Но зачем, Лидия? Ты знаешь, ты понимаешь: мы вдвоем. Хлеб не надо изобретать, вода ничего не объясняет источнику, а сердце не рассказывает крови, чем оно живет… Давным-давно известно, как образуются безжизненные миры, от какого леденящего душу отсутствия женских губ. Так пусть они пребывают в унынии, оттого что земля – прах, а мне совершенно безразлично, кто прах, а кто Бог, потому что ни то ни другое не женщина. Иногда я даже отправлялся взглянуть на соборы – в Реймс, в Шартр, чтобы увидеть, как глубоко можно ошибаться… Смысл жизни имеет вкус поцелуя. Там мое рождение. Я оттуда.