«Так, не отвлекайся — думай, красоту ничем не испортишь».
Опять отвлекшись от мыслей, она улыбнулась своему отражению, потянулась, затем выключила свет, легла и окунулась в воспоминания о светлом и счастливом детстве. Улыбнувшись, зевнула, обняла подушку и уже в полудреме вспомнила, что сущность тянула из нее синие нити, а синие — это злость. И выражение морды у сущности было довольным, как если бы ее саму, Светку, накормили чем-нибудь вкусненьким. Злость, уныние, тоска — все это человеческие грехи и для сущности они намного вкуснее, чем наивность. И еще, кажется, что сущность чуточку увеличилась в размерах.
«Раскормила ты ее за эти дни, маленькая моя девочка, не переживай, отпусти эту ситуацию, ничего уже нельзя изменить. Ты одна-единственная в этом мире такая — светлая ранимая душа. Береги себя и никому не позволяй вторгаться в твой мир», — приказала она себе, расплылась в довольной улыбке и уснула крепким младенческим сном. Она не слышала, как утром муж отвез домой свою пассию, и проснулась, только когда он вошел и сказал:
— Поговорить надо.
Он вообще был бесцеремонным и мог разбудить ее в любое время, включив громко телевизор или врубить на всю катушку посередине ночи песни Розенбаума. Она выбегала и орала на него, а тот в ответ:
— Ты ничего не понимаешь!
— Где уж мне! — не унималась она. — Тебе дня мало, врубай, когда я на работе!
Может, насладившись тем, что разбудил ее, а может, «подергав струны своей души» грустной мелодией, он успокаивался и уходил спать.
Светка потянулась.
— Чего тебе?
Генка стоял и молчал, ждал, когда она на него посмотрит, и ей ничего не оставалось делать, как посмотреть в глаза человеку, с которым прожила двадцать девять лет. Она молчала, он привык, что она всегда решала все проблемы, но в отличие от этой, то были семейные дела.
— Чего молчишь?
— Я тебя не поняла, ты разбудил меня для того, чтобы спросить — чего молчишь?
— Нет.
— Ну раз нет, тогда я слушаю.
Подняла подушку повыше, облокотилась на нее, устроилась удобней и молча посмотрела на мужа.
— Я встретил самую прекрасную женщину на свете и влюбился как мальчишка.
— Избавь меня от подробностей, — перебила она его.
— Нам с тобой нужно развестись. Я хочу оформить свои отношения с ней.
— Кто тебе мешает. Иди и подавай на развод, а пока мы еще женаты, если я хоть раз увижу ее в нашем доме… — Она не успела договорить.
— Это мой дом! Дом моих родителей! — взволнованно выкрикнул он.
— Я знаю, что это твой дом, но я столько лет вкладывала в этот дом свои деньги.
— Ой, что ты там вкладывала?
— Ты, сволочь, юродствовать будешь в другом месте!
Светка приподнялась, и муж быстро скрылся за дверью. Боится, гадина, прав, что боится, она сейчас от боли могла вцепиться и задушить. Вздохнув и выдохнув три раза, успокоившись немного, крикнула:
— Ты, по-моему, еще что-то хотел сказать?
Генка появился вновь на пороге и начал мямлить.
— Она разведена, с бывшим мужем живет в одной квартире. Поэтому, когда мы распишемся, она переедет жить ко мне.
— Отлично, а мне куда податься?
— У тебя есть родительская квартира.
— Конечно, есть, только ты забыл, там живет сын со своей семьей, и в маленькой хрущевке нам всем не поместиться.
— Мне все равно, где ты будешь жить, это мой дом.
Светка поняла, в какой оказалось ситуации, случилось то, чего она боялась больше всего на свете. Оказаться выброшенной на улицу, будто ненужная старая вещь.
— Ты не переживай, я уйду, — сказала она спокойно и с улыбкой посмотрела на мужа, когда-то такого родного и любимого. Ей стало все безразлично, выжженную боль в сердце давно заполнила пустота.
— Чему ты улыбаешься? Ты как была гадиной, так и останешься.
Последние попытки сделать ей больно у него вышли такими жалкими, что Светка не вытерпела и рассмеялась. Она не просто смеялась, она ржала, как лошадь Пржевальского, и слезы катились по щекам от смеха.
— Что ты смеешься, тварь!
Он подскочил к Светке, пытаясь ударить. Реакция кобры была мгновенной. Светка, перестав смеяться, подпрыгнула на кровати, растопырив пальцы с длинными ногтями, прошипела: