— Чего-то ты долго, Петрович, сложный случай?
Он посмотрел пустыми глазами на водителя и невразумительно пробормотал:
— Да, сложный.
Затем замолчал и уставился в стекло.
Водитель пожал плечами, завел машину, и они поехали. Всю дорогу Саныч поглядывал на тихо сидевшего доктора. Торопиться было уже некуда, смена их закончилась. Он притормозил у магазина,
— Виктор Петрович, ну ты как сегодня? — спросил, намекая на очередную бутылку.
Виктор посмотрел на него глазами, полными боли.
— Нет, Сан Саныч, сегодня я домой.
Тот удивленно посмотрел, пожал плечами и тронулся дальше. Машина остановилась у старого кирпичного дома.
— Все, Петрович, приехали.
Виктор открыл дверцу кабины, что-то пробормотал и, ссутулившись, пошел к дому.
Шофер почесал голову, смотря удивленно вслед уходящему доктору, пока тот не скрылся в подъезде.
— Чего это с ним? Ничего не понимаю? Ай! — махнул он рукой, как бы прогоняя от себя ненужные проблемы, завел машину и поехал.
Виктор не спеша поднимался по ступенькам. Сколько раз за всю свою жизнь он прыгал, бегал, ходил по этим ступенькам, он их не замечал, они были чем-то обыденным. Но сегодня он различал каждый скол, каждую трещинку на очередной ступеньке. Вот так и жизнь со своими взлетами и падениями, сделал верный шаг — оказался на одной ступеньке выше, оступился, шаг вниз. Только он в своей жизни медленно спускался, сам не замечая того, что остановился на самой последней ступеньке.
Вынув ключи из кармана, открыл дверь, но его никто не вышел встречать.
«А ведь было когда-то… выбегали все домочадцы, обнимали и радовались моему возвращению. Жена целовала в щеку и говорила — мой руки и за стол. А сын и дочка висели на мне и не давали сделать шагу. Тогда я их подхватывал, нес на диван, прижимал и щекотал, дети смеялись и пытались выбраться. Куда все делось? Счастье такое хрупкое — как женщина, обидишь, и упадет в сердце капля боли. А как же сердце любимой Милки, и ведь до сих пор не ушла. Неужели любит? Очень хочется верить, что любит. Мне нужна ее любовь, она мне просто необходима — как воздух. Во, Витек неужели еще не все пропил? Неужели еще осталось что-то человеческое?»
Он прошел на кухню, Милка сидела, проверяя тетради — она работала учителем химии в школе.
«С недавнего времени она перебралась на кухню. Веронике уже десять лет, Игорю пятнадцать, они сейчас сидят по разным комнатам и тоже учат уроки. В двушке совсем мало места, а я ничего не сделал, чтобы им жилось лучше. Я их просто вычеркнул из своей жизни, заменив другим другом — веселым, а иногда и печальным. Были моменты, когда, напившись, сидел и лил слезы — жалел себя».
Стало стыдно. Виктор присел за стол и стал смотреть на жену.
«Скоро сорок, а она ни капли не изменилась, такая же красивая и любимая».
Любил он Милку до безумия, и эта любовь никуда не ушла, а все так же горит внутри огнем. Никто ему не нужен был, кроме нее, сколько баб пыталось затащить его в постель, да только он никого не желал, кроме нее. Самой дорогой, самой любимой, самой необыкновенной женщиной на свете была она для него.
Мила на мгновение замерла, но головы не подняла, а продолжила дальше смотреть в тетрадь.
«Ждет, что сейчас возьму стопку, достану из холодильника закуску, отодвину рукой все ее тетрадки и, как ни в чем не бывало, сяду за стол и буду пить».
От слова «пить» слегка задрожали пальцы, неимоверно выкрутило нутро, все ныло и требовало лишь одного маленького глотка, всего лишь одного. Он сжал кулаки, захотелось закричать. Его всего ломало.
«Боже мой, во что я превратился? Нет сил больше терпеть эту раздирающую борьбу. Я не могу больше! Надо было купить хотя бы маленькую бутылочку коньяка. Совсем чуть-чуть, чтобы унять эту дрожь».
Виктор уже приподнялся, чтобы пойти в магазин, но на кухню зашел сын.
— Мам у меня кроссовки совсем разорвались, перед ребятами стыдно.
Мила оторвалась от тетрадки, посмотрела глазами, полными боли, на сына.
— Хорошо, пойду у тети Маруси займу. Чем только отдавать буду?
Они вели разговор между собой, совершенно не обращая внимания на Виктора, как будто его совсем не было сейчас в этом месте и в этот миг.