«С тобой не хотят разговаривать, тебя просто не замечают — ты пустое место. Ты все сделал своими руками. Нет, не руками, глоткой»
Стало горько от собственных мыслей. Он залез в карман, вынул зарплатную карту, на счете еще оставалось десять тысяч, остальное он пропил, положил на тетрадь.
— Десять тысяч хватит на кроссовки?
— Мне тоже сменка в школу нужна, — громко сказала Люба, она стояла за спиной Кольки, а на глаза навернулись большие капли слез. — Туфли прошлогодние малы стали и девчонки смеются, — не выдержала девочка натиска обиды и стыда, по ее щекам покатились слезы горечи.
«Смотри, это все сделал ты, своей слабостью, своим безволием — ты не мужик, ты тряпка. Жил в свое удовольствие, все пропивал, ни думал ни о ком. Нет, думал. Все мысли были только о сладкой и терпкой веселящей жидкости».
На некоторое время повисла пауза, Милка перевела взгляд с детей на зарплатную карту, но брать ее не спешила. О чем она думала в тот момент — несложно было догадаться. Денег от мужа она не видела уже давно, а тут сам зарплатную карту отдал. А что будет, когда он напьется?
Она подняла на него свои большие, полные переживаний голубые глаза, затем быстро осмотрела стол и посмотрела ему в лицо. Лицо человека, с которым прожила почти двадцать лет и который на ее глазах скатывался вниз. И ничего — ни уговоры, ни слезы, ни просьба на коленях бросить пить, не помогли. Она смотрела и не понимала.
«Не похоже, чтобы был пьяным, и бутылку на стол не поставил — ждет? Только чего? Может, детей постыдился? Так раньше не стеснялся. Может, болит что-то и скрывает?»
Не зная, что думать, она спросила:
— У тебя все в порядке?
Он хотел ей крикнуть: «Нет, не все у меня в порядке, я держусь из последних сил!» — но не крикнул, а улыбнулся вымученно.
— Я голоден. Покормишь?
Она боялась пошевелиться и не сводила с него глаз, все еще не веря в то, что видит. Наконец, опомнившись, подхватилась со стула.
— Суп с вермишелью будешь?
— Суп. Буду.
Виктор улыбнулся.
Мила схватила ковшик, налила две поварешки прозрачной жидкости.
— Пап, а у тебя еще деньги есть?
Люба уже оказалась возле отца и ждала ответа со всей своей детской непосредственностью.
Он улыбнулся, глядя на нее, забылся сразу внутренний мучительный голод. Было радостно и тепло смотреть на эту милую, запачканную чернилами рожицу. Сразу вспомнил, какой она была маленькой и крикливой, когда ее привезли из роддома. Родилась недоношенной, всего два с лишним кило, поэтому каждые два часа требовала свою порцию молока. Надо же, совсем не заметил, как она выросла.
Милка тут же строго сказала:
— Как тебе не стыдно, с такими вопросами приставать к отцу.
Люба тут же надула губы, сморщила свой курносый носик, собираясь расплакаться.
Виктор улыбнулся, погладил дочь по голове.
— А на что тебе деньги?
— Суп надоел, были бы деньги, тогда мама сосисок бы много купила.
— Люба! Сейчас же прекрати! — выкрикнула Милка, и на нее это было непохоже, потому что голос на детей она никогда не повышала. Поняв, что ведет себя неподобающим образом, села на стул, закрыла лицо ладонями и расплакалась. Если б только они знали, как она устала, если б только они знали.
Какое-то время дети смотрели на нее в изумлении и немного со страхом. Их мама никогда не плакала и не болела, всегда была веселой и жизнерадостной.
Первой не выдержала Люба, она подбежала к матери прижалась к ней и зашептала:
— Мамочка, родненькая, не плачь, пожалуйста! Я не буду просить денег у папы на сосиски, только ты не плачь! Мамочка… — не в силах больше слушать всхлипывания матери, она разревелась.
Виктор в одно мгновение оказался возле своих плачущих девчонок, обхватил, прикрикнул:
— Ну-ка, прекратите сырость разводить. У нас теперь все будет по-другому — слышите!
Милка перестала плакать, подняла на него свои мокрые от слез глаза. Сколько было боли и неверия в этих родных и любимых глазах.
Игорь подошел к матери и обнял ее за плечи, он впервые видел ее слезы и поэтому тихо говорил одно и то же: