Страшно было смотреть на застывшее лицо отца, на губы, покрытые синевой, на холодное и обездвиженное тело.
Они стояли три его девчонки у гроба и слезы не переставая, текли по их щекам. Поцеловав его на прощанье каждая, понимала, последний миг, когда можно еще раз посмотреть сказать то, что не успел. Но только понимаешь, ответа уже никогда не услышишь — никогда.
Последний миг, и деревянная крышка гроба навек перечеркивает время до и после. Останутся только воспоминания, светлые радостные и ощущения что ты была любима. Единственным мужчиной на свете — твоим отцом.
Может ты ждала любви от другого все эти годы, тыкалась лбом как слепой котенок, да только нарывалась на стену не понимания, и безразличия. Последняя горсть земли ударяется о пустоту, и она отзовется эхом в их душах, болью расставанием, и горечью потери. Свою маленькую частичку души, они навсегда оставили там, у холмика с крестом.
За поминальным столом собралось много народа. Три сестры и мать сели рядом, Светка примостилась с младшенькой Мариной, они давно ни выделись. В тяжелые девяностые года денег не хватало на продукты, а о поездах к друг другу и разговоры не велись. Всех собрала смерть отца.
Они помянули его, выпили по три стопки, как и положено. Градусы затуманили разум, немного облегчив боль утраты. На Светлану нахлынули воспоминания детства, как они с Маринкой дрались, когда были маленькими. Ее тянуло в детство, ведь там она могла вновь быть счастливой и любимой, только сестренка почему-то обиделась. Ее голубые глаза покрыла пелена слез.
Стоявшая на столе закрытая бутылка пива разлетелась в дребезги. Сидевшие за столом люди замолчали от страха, вокруг повисла мертвая тишина.
У Светки кольнуло в сердце от дурного предчувствия. Отец был здесь среди них и предупреждал о чем-то. Если бы она знала. Если бы.
— Нет! Нет! — кричала Светка, вскакивая с кровати. Прости Маришка — прости, за брошенное слово я ведь тогда ничего не знала.
Сестра встала и ушла, пряча свои слезы. Светка бросилась за ней, найдя Маришку на улице, стоящей у березы, нервно курившей.
— Мариш, ты чего, обиделась что ли?
Светлана подошла и обняла сестру. У той тряслись руки, когда она подносила сигарету к губам.
— Ты чего сестренка, случилось чего? — не отставала Светка с расспросами.
— Свет, зачем ты при Юрке рассказала, как мы в детстве дрались.
— Мариш — это ведь детство. Мы выросли, повзрослели и сейчас понимаем, как любим друг друга. Вы же у меня любимые сестренки. Я вас очень люблю, тебя и Наташу. Она обняла за плечи Марину и прижалась.
— Я не хотела говорить, но моя жизнь это, вечный кошмар. Юра с виду на людях такой ласковый и добрый. Он начал меня бить практически сразу после рождения Веры. Я попыталась его образумить, и он сказал, что больше этого не будет. Я, поверила. Но как видно зря. Когда забеременела второй раз, сразу знала, что это девочка. Какое-то внутреннее чутье. Так бывает. Когда после родов мне принесли мою крошечку, взяла ее на руки и была самой счастливой. Я хотела назвать ее в честь тебя. Держу, улыбаюсь и говорю ей — Светочка моя, а она хмуриться. И веришь или нет, я поняла, что она не хочет, чтобы ее так называли. Я тогда стала перебирать разные имена и на имени Люба, она заулыбалась. Представляешь несколько часов от роду, а она лежит, улыбается. Так, она сама себе выбрала имя. Да только моя кровиночка мало видела счастья с самого рождения. Сама знаешь девяностые, работы нет, денег нет, детских денег не дают. Чем хочешь, тем и корми детей. Юрка сидит не работает, а в кастрюлю заглядывает. Уговоры чтоб пошел и хоть как-то на еду детям заработал, только орал и злился. Я тогда взяла Любочку на руки и пошла с протянутой рукой. Стояла с ней с крохой просила милостыню, чтоб хоть как-то их прокормить. Люди добрые даже в такие голодные года, подавали немного, на картошку хватало. И я готовила на завтрак картошку, на обед картошку и на ужин картошку. Но постепенно жизнь стала налаживаться, Юрка взял денег в займы у друга, стал покупать старые машины и разбирать их на запчасти. Только жизнь лучше с ним не стала. Пьянки и драки. Иногда я убегала, он догонял меня бил. Я часто падала на землю от его ударов, он хватал меня за волосы и тащил домой. А там еще больше наказывал. Один раз, стал меня душить. Я в тот момент, побоялась за детей, — сказала, –«зачем грех на душу берешь, я сама на себя руки наложу». Он отпустил, и с того момента больше меня не трогал. Дуреха думала, наконец, понял, что творил и была счастлива. Такой заботливый, добрый стал, по дому все помогает, и драться перестал.