Прошло полтора месяца, Геннадий приехал угрюмым и молчаливым. Отводил взгляд от Светланы, смотревшей на него с любовью. В постели не проявлял вообще никакого интереса. Светлане бы задуматься над его поведением, но мысли были заняты матерью, а затишье в постели она свела на общую усталость.
На следующий день Геннадий уехал и вернулся через пять дней для того, чтобы заявить.
— Я встретил другую женщину и впервые в жизни полюбил.
Светка вскинула голову, слезы как горошины покатились по ее щекам.
— Как впервые? А я?
Боль душила, рвала на части от несправедливости и непонимания — почему это произошло с ней? Она ведь любила. Верила, что любима. Ну почему же так больно?! Мамочка! Мамочка, почему на части рвет душу когтистая лапа измены? Почему так больно и некуда скрыться от того холода, что кружит вокруг… Некому обнять и успокоить, некому сказать слова утешения. Только брошенные слова безразличия кружат вокруг, разъедая и так израненную душу.
— Хватит выть! Я никогда тебя не любил. Слышишь, — лицо Геннадия выражало безразличие и злобу, — сошлись по залету.
Светка сидела в кресле, поджав под себя ноги. Душа кричала, разрывалась на части.
«Никогда не любил! Никогда! Никогда! Я жила для него — любила, дышала для него, для него я могла быть разной: маленькой и капризной, нежной и страстной, глупой и умной. Но ты оказался не моей судьбой».
Свернулась калачиком, шептала:
— Мамочка, родненькая — почему меня никто никогда не любил? Почему? Я никому не нужна — никому. Чем я хуже другой? Чем хуже той, которую он полюбил?
Сказанные мужем слова выжгли все у нее внутри, боль одиночества и ненужности заполнила всю ее. Она увидела внутри себя цветок, схватив его, сорвала и бросила.
«Ты никому не нужна — слышишь! Тебя никто никогда не любил».
Огромный мир вокруг наполнился холодом и пустотой. Слезы прекратились катиться по ее щекам, в один миг любовь сгорела у нее внутри. Вакуум окружил со всех сторон, сказанные мужем слова выжгли ее мир. В тот миг не стало Светки, ее сердце все так же стучало, она продолжала дышать, но в глазах погас лучистый свет.
Она встала с кресла, посмотрела на стоящего рядом Генку — чужой. Смотрела на него и понимала — все умерло. Он стал для нее совершенно чужим — обычным прохожим, каких она видела тысячи, и на всех смотрела глазами, в которых гуляла пустота. Такими же глазами она посмотрела на него — чужой, не мой.
«Вот и все, моя маленькая, все. Тебя предали и растоптали. Вывозили в грязи и даже нашли себе оправдание. Никогда не любил… За что?»
Эхом прокатились в ней последние слова, но они уже не вызвали боли. Внутри была пустота.
— Уходи. Я найду слова для сына.
«Только как ему все рассказать. Если моя душа надломилась, то как справится его еще неокрепшая душа? Где мне найти слова? Где?»
— Ты не думай, я сына не оставлю, буду помогать деньгами.
Она ничего не ответила, встала, пошла, шатаясь, в ванну, вымыла лицо и посмотрела на себя в зеркало. Ее глаза не сияли больше радостью и счастьем, даже щемящей раздирающей боли не отражалось в них — мертвая пустота.
Когда Светка вышла из ванны, Геннадия в доме не было. Она прошла в комнату, легла на кровать, молча смотрела в потолок.
«Вот и осталась одна, не ты первая и не ты последняя».
Вспоминала жизнь с Генкой, и в памяти всплывали только счастливые моменты. Там их лица сияли счастьем и… Ее лицо любовью, а его… Она задала себе вопрос и поняла, что не знает ответа. Она вообще, оказывается, не знала своего мужа, согревала ночами лаской и любовью совершенно чужого человека, которому было все равно, кого иметь.
Она услышала, как хлопнула входная дверь, только встать сил не было. В комнату заглянул сын.
— Мам, ты чего лежишь — заболела?
В детских глазах читались страх и переживание. Она привстала и села на кровати.
— Не переживай, я не заболела.
— А папа приехал?
— Он приезжал и уже уехал.
Она проглотила подступивший комок к горлу, прижала сына к себе.
— Папка больше не будет с нами жить.
— Почему? — крупные слезы потекли из глаз сына, быстро струясь по щекам.
— Не плачь, родненький, так иногда бывает. Папка будет жить с другой женщиной, он меня больше… — Она хотела сказать, что не любит. Но не сказала, что говорить, она не знала. Прижав сына к себе, она, как раненая птица с подбитым крылом, старалась уберечь свое дитя от раздирающей его внутренней боли. Пусть поплачет, освободит душу от горя, а она заберет его боль и впитает в себя. У нее по щекам потекли слез.