— Потому что ты совсем его не любишь. Кругом опять одна пустота. Она стала твоей спутницей. Так, может, чтобы ее не было, ты все сделала правильно. Будет крыша над головой, будет рядом человек, который позаботится о тебе. Возможно, он не предаст тебя, и уж точно не будет унижать и оскорблять. Так что выкинь панику из головы. Нет в мире твоей половинки. Сколько ночей ты молилась, чтобы он тебя нашел — не нашел. Не пришел, не обогрел своим теплом, не успокоил и не прижал к себе, смотря в твои глаза. Ни у кого не увидишь ты в глазах свет любви. Никто не скажет тебе — я тебя люблю. Доживешь ты свой век с чужим человеком, хотя по паспорту он будет тебе самым близким.
В такие минуты Светка вспоминала родных, ей так не хватало их любви. Только их любовь она чувствовала, только их любовь не предаст и не ранит, а окутает теплом, светом, заботой и нежностью. Смахнув рукой бежавшие по щекам слезы, Светка схватила колготки и стала одеваться. Появилось жгучее желание ощутить присутствие родных, пусть и молчаливое. Посмотреть на их улыбающиеся портреты, провести по ним рукой и оттолкнуть окружившую со всех сторон пустоту.
Одевшись, Светка молча прошла мимо удивленной Софьи Павловны.
Быстро обулась, схватила пальто и выскочила на лестничную площадку. Она быстро побежала по ступенькам, подальше от измывающейся над ней бабкой, подальше от раздирающих ее на части боли и пустоты. Выбежав из подъезда, подставила лицо порыву прохладного осеннего ветра, успокаиваясь. Застегнув пальто, заспешила в сторону кладбища.
Она практически бежала, хватая ртом воздух. Боль и тоска сжигали ее. Очутившись на кладбище, открыла дверь оградки и встала перед могилами родных. Она упала на коленки перед могилой матери и уткнулась лбом в холодный черный мрамор памятника, закричав, выплеснув давивший все это время комок боли, ее плечи поникли и вздрагивали от рыданий.
— Ма-мо-чка! Ма-мо-чка! — нараспев повторяла она, рыдая.– Я-я-я так оди-но-ка, — едва проговаривала она от стучавших от холода зубов и нервного срыва. — Почему я не испытала простого человеческого счастья? Почему? И я не понимаю, что творю. По-мо-ги! Помоги мне. — Она долго рыдала, уткнувшись в холодный черный мрамор памятника. В какой-то момент отстранилась и погладила рукой фотографию матери. Слезы ручьем текли по щекам, прикрыв лицо, она качалась из стороны в сторону.
Выплакав боль и отчаянье, стала успокаиваться, всхлипывания затихали. Она убрала руки с лица, промокшего от слез, и поднялась с колен.
Вновь погладила рукой холодный камень, посмотрела на могилы сестры и отца. Подошла к памятнику сестре, тоже погладила фотографию.
— Привет, сестренка, — замолчала, глотая подступивший к горлу комок боли, вздохнув, продолжила, с трудом выговаривая слова: — Мне вас так не хватает. Ваших сияющих радостных лиц, улыбок. Вашей любви.
Постояв немного, подошла к могиле отца и тоже провела рукой по его фотографии. Улыбаясь, сказала:
— Привет, пап! Простите меня, я тут вас потревожила. Муторно мне и тошно. Вот замуж собралась, а душа так болит и совета спросить не у кого. Счастья хочется, пап. Знаю — улыбаешься. Скажешь — Светка, годов тебе сколько! А много — отвечу. А знаешь, я как девочка мечтаю о счастье. Я его искала, ждала, да, видать, не для меня оно — женское счастье. Я так и не узнаю, как это, когда тебя любят. Вот замуж и надумала пойти. Больше, конечно, от безысходности.
Светлана уже не плакала, на душе стало легче. Посмотрев на хмурые тучи над головой, представила звездное сияющее небо и заулыбалась.
«Спасибо, что я живу. Простите меня за слабость. Обещаю — я буду сильной. Я ведь Светка — маленькая глупая девочка. И пусть на лице пролегли морщины, блестят от седины волосы и ноги болят. Я даже представить не могла, что у меня будут болеть колени. Но все это мелочи, с этим сталкивается каждый стареющий человек. Не сталкивается лишь тот, кто покинул мир молодым. Да, сестренка, твое лицо никогда не покроют морщины, но я уверена, ты была бы им рада — если бы тебе выпал шанс жить. И улыбалась бы утренним болям в ногах, смотрела бы в окно и радовалась каждому новому дню. И я радуюсь — поверь. И очень хочу дожить годов до девяноста — за тебя дожить и за себя. Простите меня… — Рвалась душа на части от жалости к себе, оттого, что нелюбима и нужна лишь для того, чтобы исполнять чьи-то капризы и прихоти. — Совсем я безвольная стала, закрыла себя, спряталась в скорлупе, вот и жрет меня пустота. И не осталось сил для борьбы, не осталось сил ответить — нет. Она очень сильная, чужая сущность, высосала, измотала душеньку мою. Но я не поддаюсь — я сопротивляюсь. Правда, как жертва в сети паука, но у жертвы тоже иногда выпадает шанс вырваться на свободу. И у меня получится. Я ведь Светка — дающая свет. Вот и уничтожу ее своим светом, просто пока не придумала — как. Вы уж не серчайте на меня, нарыдалась, наговорила тут всякого. Нужно было выговориться, снять камень с души. А где, если не рядом с вами, кто меня еще поймет, кто пожалеет и приласкает со словами — любимая наша доченька и сестренка. Я люблю вас.