ТРЕВОЖНЫЕ ВРЕМЕНА
Отец, спасаясь от преследования, проскакал на взмыленном Жылансырте верст триста-четыреста и достиг Карабутака; вскоре из Оренбурга был выслан отряд для усмирения восставших в Тургае. Возглавлял отряд младший брат моей матери — Жакан.
Вернулся с отрядом в Кызбель и мой отец.
Жакана я знал с прошлого лета. Он у нас гостил, когда наш аул находился на джайляу. Это был еще довольно молодой человек, слишком полный для своих лет, среднего роста, слегка сутулый. Было что-то игривое и лукавое в его маленьких, глубоко посаженных, очень живых глазах. И тонкие черные усики над толстыми выразительными губами особенно подчеркивали веселое лукавство, светящееся на всем его смуглом лице.
Среди нас, жителей аула, Жакан выглядел тогда городским франтом, хотя это была, вероятно, его самая обычная будничная, а вовсе не праздничная одежда. На нем был черный камзол (я узнал позднее, что он называется сюртуком), спина которого свисала, как хвост у собаки, черные брюки, ослепительно белая рубашка с черным бантиком, а на ногах — остроносые черные ботинки. Для пущей важности он носил очки, а в руках его была неизменная тросточка. Впрочем, к такому костюму, а может быть, и очкам, его обязывала служба. Ведь Жакан работал в газете; говорят, он был хорошим оратором; кроме того, Жакан писал стихи. Они были изданы отдельной книжкой, и некоторые из них — особенно стихи, посвященные джуту тысяча девятьсот одиннадцатого года, Жакан любил читать в нашем доме, а Кайракбай, который неплохо пел, не раз исполнял их в сопровождении домбры.
Мне очень нравился Жакан, но его городской костюм и лукавые, хитрые глазки меня отпугивали. Больше всего я боялся хоть чем-нибудь обнаружить наше родство. Я был довольно большой мальчик и смутно начинал понимать, что старая бабушка не может быть моей матерью; несмотря на это, бабушка оставалась для меня самым любимым и дорогим человеком, и я, как и прежде, считался ее сыном. Если сближусь с Жаканом, — размышлял я, — вдруг он догадается, что я — его племянник и что никакой я не бабушкин сын, а просто меня обманывают. Меня бы это унизило, и хотя Жакан был со мною ласков и приветлив, я избегал его.
Зато теперь, когда Жакан появился в нашем ауле во главе карательного отряда, если б мне и захотелось подойти к нему, я не посмел бы этого сделать.
Вид у него был грозный — куда только девалась его веселая игривость и обходительность! От изящной франтоватой одежды не осталось и следа, лицо почернело от пыли, усы отросли — Жакана нельзя было узнать!
Безгранично было бешенство отца, узнавшего, что весь наш скот восставшие угнали в барымту. Мы думали, он с ума сойдет от злости. Он выл, точно раненый волк, и в ярости скреб ногтями землю. Он уговаривал Жакана немедленно собрать отряд и перебить всех повстанцев Амангельды.
Но у Жакана было на уме другое. Посоветовавшись с наиболее близкими ему людьми, он с небольшой группой вооруженных солдат отправился в лагерь повстанцев. Как ни упирался отец — Жакан и ему велел ехать.
Вскоре все они вернулись.
Амангельдинцы объявили, что будут стоять насмерть до тех пор, пока не отменят приказ о мобилизации казахов в солдаты на тыловые работы. Жакан обещал передать это требование высшему командованию при условии, что Амангельды на время прекратит свои действия.
На том и порешили.
Тем временем Жакан, воспользовавшись примирением, послал в Оренбург вестового с просьбой дать военное подкрепление. Готовилась настоящая война, о которой я имел представление только по старым сказкам. Это слово все чаще и чаще произносилось в нашем ауле.
Я цеплялся ко всем взрослым, хныкал и упрашивал взять меня на войну.
— Замолчи! — кричал отец, — ты думаешь, война — это той или айт, праздник мусульман?
Бабушка уговаривала отца не принимать участия в этой жестокой схватке.
— Не ходи, мой милый, не ходи, карагым, не надо! Недоброе дело затеяли, — со слезами умоляла она отца.
— Не по своей воле иду, апажан. Я не из тех баев, для которых самое важное — жирная баранина и свежий кумыс. Я — волостной, это моя государственная служба. И Жакан не по своей воле идет. Ему дали людей и сказали: «Иди». И он пошел. Нельзя теперь отказаться и ему и мне.
Бабушка не стала больше отговаривать, только с горечью сказала.
— Что ж, иди! Но смотри, милый мой, чтобы по твоей вине не пролилась кровь…
Тревожной, невеселой жизнью жил наш аул. Мы не знали ни сна, ни отдыха. Окрестности аула превратились в настоящий военный лагерь. Каждый день здесь появлялись все новые и новые люди. Бесконечной вереницей тянулись подводы с оружием и другим снаряжением. А когда стали привозить небольшие пушки — не только дети, взрослые таких никогда не видели, — всем стало ясно, что затевается нешуточное дело.