— Кто спорит, ты угостишь хорошим обедом, — отвечал Еркин. — Чай в этом доме не уступит мясу у другого хозяина. Но правда и то, что дело у меня срочное. Придется, наверное, повременить с угощением… Как-нибудь, до следующего приезда…
— Не бывать этому. Я велю джигитам распрягать твоих лошадей — и все. Ты же не будешь со мной драться. Говорите, что хотите, а пока не отведаете угощения, сбереженного для почетных гостей, я никуда вас не отпущу.
— Черт возьми, трудно с тобой получается, — вздохнул Еркин.
— Нам ничего не остается делать, как послушаться, — первым сдался один из спутников Еркина, — у женге характер твердый. Ой, как плохо будет, если мы, отказавшись от пищи, отведаем ее палки. Давайте лучше останемся.
— Только ненадолго, ненадолго! — отвечал Еркин.
— Сказала же я — на какой-нибудь час. Может быть, управлюсь и быстрее.
— Ну, джигиты, торопитесь, распрягайте лошадей и, как они немного просохнут, пустите попастись!..
— Слышала ты или нет, — приглушенным голосом сказал Еркин, — младшая сестра твоего мужа испортила все дело! Она плюнула в лицо джигиту, которого, как говорила, любила с детства. Она сделала так, что он, наверно, никогда не вернется к ней.
— А где он?
— Уехал…
Да, я была зла на Буркута, я поверила фотоальбому и все-таки я любила его. Значит, он уехал и ничего уже нельзя поправить. Я уткнулась в подушку и опять расплакалась. Мои всхлипывания услышали и Калиса и Еркин.
— Просто… один… больной ребенок, — сбивчиво, но с деланным равнодушием отвечала Калиса. — Так куда же уехал Буркут?
— Как куда?.. Учиться!! И что ты только задаешь такие вопросы. Есть у русских пословица: «Насильно мил не будешь». Что он сделает, если любимая девушка сама разорвала с ним… Здесь милиция не поможет… Он потерял надежду. Не верит ей. А ждать ему дольше — нельзя!
— Уехал и ничего не сказал?
— Он оставил мне письмецо. Просил передать, если мне случится быть в этом ауле. Письмецо для своей девушки. Но о чем там говорится, не знаю. Ради этого письмеца я и свернул с прямой дороги и вот теперь сижу у тебя.
— Еркежан! — радостно позвала меня Калиса.
— Ау! — откликнулась я…
— Иди скорее сюда, не бойся никого!
Когда я вышла из своего укрытия, Еркин пристально и зло посмотрел на меня: «Вот кто, оказывается, этот больной ребенок…»
— Ты ей и передай письмо, — показала на меня Калиса.
Человек может лишиться рассудка, когда сбывается несбыточное. По этой ли, по другой ли причине, но я без всякого смущения решительно подошла к Еркину. Он вытащил письмо из-за пазухи и протянул мне. А я, словно опасаясь, что он раздумает, выхватила конверт из его рук. Такое мое поведение, вероятно, показалось Калисе неприличным. И она, сердито взглянув на меня, незаметно от Еркина в знак удивления и осуждения провела указательным пальцем по левой щеке.
Я хотела уйти в свое укрытие, за полог, чтобы прочитать письмо.
— Ты хочешь спрятаться от меня и Еркина? За кого же ты нас принимаешь? В письме-то не будет неприличной ругани. А все остальное, что бы он там ни написал, ты можешь прочитать нам вслух!
С этими словами Калиса раздвинула полог, я остановилась в растерянности, в юрте не было места, куда бы я еще могла спрятаться.
— Читай же! — потребовала Калиса.
— Сделай так, милая, — мягко присоединился к ней Еркин, — сначала про себя быстренько просмотри, и когда убедишься, что его можно слушать без стыда, читай вслух!
Я вскрыла конверт и пробежала исписанный с двух сторон листок бумаги. Мне стало ясно, что в письме Буркута не было ничего такого, что надо бы прятать от людей, а особенно от дружелюбных Калисы и Еркина. Но у меня не хватило сил прочесть письмо. Я расплакалась бы в самом начале — слезы уже вот-вот готовы были пролиться. Я собрала все остатки своих силенок и, возвращая письмо Еркину, едва-едва смогла вымолвить:
— Агатай, прочитайте вы сами!..
Слова письма, прочитанного вслух Еркином, были приблизительно такими:
«Батес!
Летней порой, когда расцвели все цветы моей жизни, я с наслаждением плыл тихим и прозрачным океаном, который называется любовью. Не было ветра, не шумел ливень с громом и молнией, и вдруг неведомо откуда поднявшаяся жестокая волна захлестнула меня с головой, и я задохнулся. Как говорит Казекен, для меня наступил день, когда я был оглушен, словно рыба, которую стукнула льдина. Но знай: совесть моя чиста перед тобой, нет на ней ни единого пятнышка. Я удивляюсь, как ты только могла так больно ударить меня. «Нет ветра — не колышется и трава», — говорят казахи. Вероятно, у тебя для этого был какой-то повод. И нам надо было об этом поговорить, понять друг друга. Ты хлопнула дверью, ты ушла сама. Мне не стоило бы уезжать, надо было бы вернуться обратно, прийти к тебе… Но стыд, вспыхнувший во мне, не позволил так сделать. Лучше бы ты меня убила, если у тебя есть на то основания… И почему ты ничего не высказала открыто. Пусть ты разочаровалась во мне, разве об этом нельзя сказать?.. Возможно ли принуждение в любви? И кому нужна такая любовь, в которой стороны не равны?.. Я думал тогда: я ни в чем не виноват перед ней, почему же я должен становиться на колени? Охваченный гневом, я и сам не заметил, как сел на телегу и уехал. Вот я нахожусь вдалеке от тебя. Я до сих пор не могу отыскать причин разрыва и не нахожу оправдания твоему поведению. Что мне остается делать? Должен ли я вернуться к тебе? А если вернусь, вдруг ты не захочешь разговаривать со мной. Это будет для меня двойной смертью. Кому из нас нужна такая жизнь?