И Еркин вышел, забыв о предложенном угощенье, о вяленом мясе и крепком чае, переливающемся всеми красками, как мех лисицы.
Калиса все еще продолжала сомневаться в моей твердости, но я убедила ее, что решение принято.
— Что ж, тогда я тебе пожелаю счастливого пути!..
По казахскому обычаю я должна была ответить Калисе: «Да будет так!» Но я не произнесла этих слов. Да и зачем произносить их вслух. Пусть я решилась уехать из родного аула, но кто может сказать — будет ли удачным мой путь?
Преодолевая сомнения, гнездившиеся в душе, я принялась писать заявление. Скромный листик бумаги! Он должен был повести меня в неизвестность!
Понимая, что происходит со мной, прослезившаяся Калиса вышла из юрты.
ДОБРЫЕ МОИ НАСТАВНИКИ
Старинные слова: «Счастье улетает оттуда, где гнездится раздор», — и на этот раз оказались правильными. Мрачно стало в нашем доме. Байбише Каракыз, и раньше отличавшаяся суровым, неуживчивым нравом, шипела змеей на всех домочадцев. Она придиралась без причин и ссорилась с кем попало. Моя мать, расставшаяся в последние годы с робостью и нередко повышавшая голос, снова стала молчаливой. И когда байбише зло покрикивала на нее и даже задевала тяжелой своей рукой, мать оставалась равнодушной, словно глухонемая, так мои беды расстроили ее. И, должно быть, она уже слышала от Калисы, что я решила уехать. Как бы там ни было, но она сникла, ослабела. Случалось, мы оставались наедине, и тогда ее глаза не просыхали от слез. Отец, весною обычно находившийся дома, теперь закрывал глаза на то, что происходит в семье, и постоянно искал повод куда-нибудь уехать. Чаще всего он ссылался на необходимость проведать брата Коныр-кожу, который попал в заключение, обвиненный в каких-то темных религиозных делах. Отец, наверное, узнал, как я задумала повеситься в отау; не остались, вероятно, для него тайной и другие мои секреты и мое решение ехать учиться. На следующий день, после того как Еркин увез мое заявление, отец заехал домой и, даже не переночевав, отправился в путь снова. Обычно перед дорогой он меня ласкал, нюхал мой лоб, но на этот раз он даже не взглянул на свою дочь.
В прежние дни, когда у нас не было разлада, в нашем доме не переводились гости — и свои аульчане и из других дальних аулов. А теперь их словно ветром сдуло, и даже соседи обходили наш дом, будто зараженный оспой.
В прежние дни все у нас дома находили какие-то дела, перебрасывались шутками и раньше полуночи обычно не ложились спать. А теперь стало тихо, невесело и уже в сумерки каждый из нас заваливался в постель. Правильно говорят — у джута семь братьев. Может быть, у страха глаза велики, но я очень хорошо помню, что никогда в нашем ауле так не выли собаки, так не беспокоился скот, как в эти дни. От тревожного сна, от тяжелых дум все мои близкие ходили вялыми, сонными, раздражительными. И мой родной дом, который мне казался раньше сказочным и милым, как золотая колыбель, теперь походил на могилу, откуда я торопилась как можно скорее уйти.
И однажды в сумерки, когда мы, без ужина и не зажигая лампы, легли в свои постели, аульные собаки подняли особенно неистовый лай. «Что они так разлаялись», — подумала я и напряженно прислушалась. Сквозь лай услышала топот коней, мчащихся в нашу сторону. Сердце мое дрогнуло: неужели за мной.
Каракыз тоже прислушивалась к конскому топоту. Когда всадники приблизились к аулу, она приподнялась и испуганно произнесла:
— Алла, кто бы это мог быть?!
Встревожилась и мать, лежавшая как всегда у порога. Не сказав ни слова, она прошла в тот угол юрты, где на решетке-кереге висел фонарь «летучая мышь», и зажгла его. Нам всем хорошо было слышно, как перед нашей юртой в кольце заливающихся лаем собак, остановилась группа всадников. Они спешились и негромко переговаривались друг с другом. В предчувствии тревожных известий Каракыз крепко прижала меня к своей груди. Ее жесткие руки с такой силой обхватили меня, что все мои косточки, казалось, захрустели и все перевернулось внутри. У меня перехватило дыхание от таких объятий.
— Ой, Каракыз, так умереть можно! — взмолилась я.
В освещенную юрту разом вошло человек десять.
Среди них я узнала начальника штаба районной милиции Найзабека Самарканова, младшего милиционера Нурбека Касымова и председателя волостного союза бедноты Сактагана Сагымбаева; остальные мне были незнакомы.
— Байбише, одевайте ребенка! — почти приказал Найзабек Каракыз.
— Какого ребенка? — Каракыз даже не пошевелилась.
— Девушку, которую ты сейчас обнимаешь.
— Зачем я это буду делать?