— Да отпусти же ты, — молвил всадник слева.
— А что если она сбежит?
— Пусть бежит, если хочет, — мы ведь не насильно везем ее. Что мы будем держать за повод ее лошадь? Сама подала заявление, пусть сама и едет. А если отказывается от своих слов, может возвращаться домой хоть сейчас!
Я подобрала поводья, прямо уселась в седле и спросила у своих спутников:
— Почему вы не дали мне камчу?
— Да, получилось неудобно, — и тот, кто недавно поддерживал меня, протянул свою камчу. Глаза мои уже привыкли к темноте, и я узнала Нурбека. По левую сторону ехал Найзабек.
— А кто же впереди? — произнесла я вслух.
— Это я — Сактаган, — отвечал мне наш волостной.
Лошадь послушно шла по утрамбованной легким дождем дороге. И я стала замечать необыкновенную красоту этой ночи в Тургайской степи. Южная сторона неба была чистой, звездной. Ее оттеняли тонкие перистые облака, словно украшенные по краям полупрозрачной кисеей. А север был в черных тучах. Там время от времени взмахами алой камчи вспыхивали быстрые молнии. В проеме туч, к западу, плыл белый лунный полукруг, отточенный и яркий… Чудных степных запахов была полна ночь. Кажется, травы и цветы отдавали весь свой аромат свежему воздуху. И глубоко вдохнув этот настой, не хотелось выдыхать его обратно.
Четыре всадника, степь без конца и края, ночь…
Будто желая схватить нас и унести, сверху стремительно налетает сова и с такой же быстротой уносится в сторону.
Будто желая сказать: кто вы такие, кто вы такие? совсем близко над нами пролетают утки-песчаники.
Будто желая подать сигнал, что и в безлюдной степи есть жизнь, где-то рядом просвистят птицы-табунщики.
Порою, когда мы проезжаем низиной, где бьют родники или сохранилась старица безвестной речушки, прямо над головой жалобно покрикивают чибисы. Они, наверное, опасаются, что мы раздавим их птенцов, и кружат над нами до тех пор, пока их гнездовья не останутся далеко позади.
Иногда доносится далекое конское ржанье, собачий лай, а то послышится и волчий вой — верный признак того, что поблизости аулов нет.
Но нет вокруг никаких примет, чтобы определить — где же мы сейчас находимся.
Мы долго ехали молча…
— Скучно что-то, мой друг! — обратился Найзабек к Нурбеку. — Может, «Майру» споешь, поднимешь настроение?
— Спеть-то можно… Но кто-нибудь услышит и подумает: что за чудак горланит темной ночью в степи?
— Спой! В этом краю тебя никто не услышит. Тут и аулов нет. А если и повстречаются путники, — они сразу узнают тебя по «Майре».
— Не упрямься, дорогой! — поддержал Найзабека Сактаган.
— Ну хорошо. Только пусть и Батес подтягивает! — согласился Нурбек.
— Это уж ее воля!
— Тогда начнем? — И Нурбек пришпорил лошадь, приближаясь ко мне…
— Пойте вы сами!
Я совсем не хотела петь с Нурбеком и мне даже не нравилось, что он ехал рядом со мной. А он продолжал, не замечая этого:
— Я знаю, Батес, твой голос. Помнишь, прошлым летом, когда молодежь качалась на качелях, ты заливалась всю ночь напролет. Ты чудесно пела. Не будем молчать, поднимем настроение!
— Поднимай, если хочешь, сам! — резко ответила я.
— Не приставай к девушке! Понимать должен. Пой один! — вступился за меня Сактаган.
Нурбек выводил песни тонким красивым голосом. Самозабвенно распевая, он ускакал вперед. А я неприметно для других неожиданно расплакалась. Почему? Сейчас расскажу.
Прошлой зимой Нурбек по каким-то своим делам приезжал к нам в аул. Через день он хотел уже возвращаться, но его песни так заворожили всех земляков, в особенности «Майра», что его наперебой приглашали в гости, и он задержался на неделю. Нурбека так хвалили за исполнение песен, что и я, не желая отстать от других, тоже хотела его послушать. Но, увы, мне тогда не посчастливилось…
И виной всему была байбише Каракыз. Удивительный человек! До сих пор я ее не могу понять до конца… Может быть, она себя вела так потому, что кичилась своим родовитым происхождением или ролью старшей жены известного кожи; может быть, и потому, что ей казалось неприличным легкомыслие в почтенном возрасте; но скорее всего она была тяжела на подъем по своему характеру. Так или иначе, но я не видела, чтобы у нее поднималось настроение от песен. Наоборот, в своем присутствии она никому не позволяла играть на домбре и петь. А если ей и доводилось попасть туда, где играли и пели, она после недолгой беседы обычно уходила домой. Еще в те дни, когда я была Еркежаном, меня увлекала домбра. Однако Каракыз ругала меня: не смей зазывать в дом шайтана, не показывай мне больше такую погремушку. Наконец она разломала домбру на части и швырнула в огонь. А я бы, наверное, могла стать хорошей домбристкой и певицей. Я легко усваивала мелодии, и у меня был довольно сильный голос. Но байбише Каракыз, ставшая мне мачехой при живой матери, решительно воспротивилась этому: «Ты потомок святого! Во всем твоем роду не было таких нечестивцев. Они уважали дух умерших предков и не оскверняли уста, произносящие молитвы. Песни — это слова шайтана. Говорят, когда наступит конец света, злые духи загонят грешников в ад и заставят их распевать песни. Ты брось эти забавы!»