Так стращала меня Каракыз. И я лишь совсем недавно, нарушая запрет байбише, на качелях и девичьих полянках присоединялась к девушкам и джигитам и пела вместе со всеми.
Но, продолжая меня оберегать и от молодых джигитов и от песен, она не пускала меня в гости, если там пел Нурбек и куда меня вместе с Калисой так настойчиво приглашали. Аульные джигиты приходили к Каракыз на поклон, уговаривали ее оказать гостеприимство Нурбеку, но она оставалась непреклонной и только кричала:
— Не морочьте мне голову!
Вот так и случилось… Зимой, когда Нурбек неделю гостил в нашем ауле, я не услышала ни одной его песни. А теперь в моих ушах звенит протяжный напев «Майры». Песня и в самом деле была чудесной. Но почему же я все-таки расплакалась?
Байбише Каракыз! Не только плохое, но и много хорошего связано с ней в моей жизни. Она меня охраняла в ауле, как чибис своего птенца. Она была у моей колыбели и в день моего рождения и, должно быть, первой после родной матери поцеловала меня в лоб. До сегодняшней ночи она была рядом со мной. Пусть у нее тяжелый характер, пусть она несправедливо строга, но разве много худого видела я от нее? Она ведь растила меня, не выпуская из своих ладоней. А как же я отблагодарила ее, что я ей сказала сегодня?
Да, я плакала, думая о Каракыз и о своей родной матери. Когда Каракыз крепко держала меня в своих руках, испугавшись милиционеров, мать набросилась на нее с ножом. Значит, Каракыз меня пожалела, а мать — нет? И я вспомнила сказки, рассказанные мне Каракыз.
У одного кочевника-скотовода потерялся верблюжонок. Другой скотовод нашел его и подпустил сосунка к своей верблюдице. Настоящий владелец узнал об этом и стал требовать верблюжонка обратно. «Нет, я не отдам. Это детеныш моей верблюдицы», — сказал ему человек, присвоивший сосунка. Тогда оба отправились к бию, чтобы он их рассудил.
— Приведите верблюдиц, — сказал бий, — и на их глазах сделайте верблюжонку метку раскаленным железом.
Когда верблюжонка начали метить и он поднял рев, настоящая мать кинулась к нему, а другая верблюдица стояла, выпучив глаза.
— Вот теперь нам все ясно, — сказал бий.
У одних родителей потерялся ребенок. Его нашли бездетные муж и жена и стали воспитывать как своего. Настоящие отец с матерью отыскали ребенка, но усыновившие отказывались отдать.
Обе стороны пришли на суд к бию.
Тогда бий поднял меч и сказал спорящим матерям:
— Сейчас я его разделю пополам.
Мачеха согласилась на такой дележ, а родная мать сказала:
— Лучше пусть он будет у чужих, но живой…
…Так я вспоминала сказки байбише, а потом с волнением представила единственного братишку Сеила. Он, не расстававшийся со мной с колыбели, и в эту ночь был рядом со мной. Когда я с милиционерами выходила из юрты, Сеил в одной рубашонке неподвижно сидел на постели. Ни дать ни взять суслик, застывший перед своей норкой и вот-вот готовый юркнуть в нее. Почему он не заплакал, когда меня уводили из дому? Почему он не бросился ко мне? Может быть, потом, напуганный случившимся, он убежал в степь? Что он поделывает сейчас?
На меня нахлынули мысли о моем отце. Нет, не может он думать так, как говорят казахи: дочь — это враг. Ведь он меня любит по-своему. А я своим уходом укорачиваю срок его жизни, толкаю в могилу…
Тут я не выдержала и расплакалась навзрыд… Умолкла песня Нурбека.
— Что же это такое, Батес? — отрывисто проговорил Найзабек. А я рыдала пуще прежнего.
— Ну что случилось с тобой? — продолжал он меня уговаривать. — Перестань ты наконец плакать. Разве тебя увозят насильно? Разве не ты сама решилась на это путешествие? Ведь это дорога счастья. Тебя ждет впереди двойное добро: ты будешь учиться и соединишь свою жизнь с любимым человеком. Вместо того чтобы лить слезы, ты лучше порадуйся тому, что Советская власть тебе, казахской девушке, открыла путь и к любимому и к ученью. Ведь девушку еще недавно продавали за скот… Да и теперь…