Выслушав меня, как взрослого, она вошла в дом.
Отец сидел на деревянной кровати и разглядывал свои заживающие раны. Рассеянно, несколько равнодушно он посмотрел на нас.
Бабушка остановилась у порога и довольно долго, точно придумывая, с чего начать, молчала. В глазах отца на секунду промелькнуло удивление, но он не сказал ни слова.
— У меня есть просьба к тебе, сын мой.
— Я слушаю, апа.
— Обещай, что ты ее исполнишь.
— Разве был такой случай, когда я не выполнял твоей просьбы?
Отец явно был смущен той почти торжественной медлительностью, с какой бабушка произносила слова, и той строгостью и спокойствием, с какими она на него смотрела.
— Любишь ли ты меня, сын мой?
— Что с тобой, апажан? К чему эти вопросы? — все более изумлялся вконец растревоженный отец. — Похоже, что на меня сейчас обрушится буря! — попробовал он пошутить.
— Буря, не буря, — возразила бабушка, — а дождичек будет. От тебя зависит, чтобы он не превратился в ливень.
— Да не томи же ты меня, апа! — взмолился отец.
— Здесь привели пленных, твоих врагов. Среди них Нуржан — Буркут его только что видел. Надо его спасти.
Отец так и подскочил на своей кровати, будто она запылала.
— Нуржан, говоришь ты? Сын Казыбая?
Глаза отца засверкали, от недавнего равнодушия не осталось и следа.
Помню, у нас жил старый ястреб. Неподвижно дремал он летом в своем гнезде. Но стоило показать ему живую мышь или суслика, как он мгновенно оживлялся. Тело его наливалось силой, в глазах появлялись огоньки.
Так и отец встрепенулся, как старый ястреб при виде добычи. Движения его приобрели решительность. Непрояснившиеся со дня ранения глаза заблестели, заиграли, словно горячий уголь под сильным порывом ветра.
— Попался-таки! — злобно и радостно прошипел он. — Ну, теперь мы ему покажем! Не все же нас крошить, — настал и его черед!
О бабушке отец как будто вовсе позабыл.
— Ты должен его спасти! — гневно крикнула бабушка. — Если б не Нуржан, не было бы у тебя теперь ни матери, ни сына. Нельзя платить злом за добро!
— Не могу выполнить твоей просьбы, апа! Я не властен распоряжаться такими делами.
— Заклинаю тебя всем святым, не допусти этого позора! Я его не переживу!
— Не могу, апа, — сухо сказал отец, — не могу!
Так ничего и не добилась бабушка от отца, нанесшего ей самую страшную и тяжелую обиду: редко оставалась у казахов неисполненной просьба старших.
Мы, вездесущие дети, скоро узнали, что пленников поместили в потрепанной черной юрте наших соседей и окружили вооруженной стражей.
После обеда на котане — месте для ночлега овец — стали устанавливать что-то похожее на праздничные качели — алтыбакан, которые обычно складывались из шести шестов.
Солдаты не позволяли нам, детям, приближаться к алтыбакану. Я, как и другие ребята, не понимал, в чем дело, но уже предчувствовал, что ничего хорошего не будет.
Я побежал к бабушке. Она сердито, но вполголоса разговаривала с отцом. Стоило появиться мне, они смолкли. Я бросился на шею бабушке и рассказал ей о странных качелях.
— Видишь, мой сын, — сказала бабушка отцу, — даже у ребенка сердце дрогнуло.
Отец нахмурился, но промолчал. Бабушка снова начала его упрашивать не допустить позора:
— Тебя уважают, тебя послушают, умоляю…
Я пугливо посматривал то на бабушку, то на отца и все еще ничего не понимал. Пробовал задавать им вопросы, они не отвечали. Сердце мое забилось еще сильнее, дыхание перехватывало.
— Заклинаю тебя моим белым материнским молоком! Останови! — произнесла бабушка с мольбой.
Отец не поднял опущенных век:
— Не в моих силах! Не надо меня зря мучить.
Бабушка покачнулась, словно теряя сознание, и ослабевшим голосом, но твердо сказала:
— Вот моя последняя просьба: уговори хоть не вешать на аульном котане. Дети и женщины вовек не забудут этого. Во сне пугаться будут! Пусть свершится это черное дело подальше от людских глаз.
Только тут я понял все до конца.
Значит, не только в сказках бывают такие мрачные казни. Какими страшными качелями оказался этот алтыбакан. Так вот какую расправу хотят учинить над Нуржаном и его товарищами!
Я был сам не свой. Бабушка старалась удержать меня дома, ласково уговаривала меня. Тем временем вокруг котана собиралась толпа. В ней были и жители окрестных кочевий. Ушел куда-то из юрты и мой больной отец. Несмотря на запреты бабушки, я улучил удобную минуту и тоже убежал. Вот детство! Ничего толком не понимая, смотришь на мир любопытными глазенками даже тогда, когда он ужасен.