…Меня разбудили крики и плач детей. И хотя юрта была, как и прежде, закрыта кошмой, но сквозь распахнутую дверь проникали солнечные лучи: уже наступил полдень. От крепкого сна и тяжелых дум у меня кружилась голова. Шумели ребятишки Баршагуль. Они играли и подрались. Младшая, — я еще вчера приметила, что она любит задираться, — укусила старшего за руку и довела его до слез. Испугавшись, что брат может ее отколотить в отместку, она заревела, будто ее уже побили. Вот так же и я играла с Какен, и так же, как эта маленькая шустрая девочка, отколотив старшую сестру до слез, начинала плакать сама! Прекрасная пора шалостей и забав, ты уже не вернешься! И только дочурка Баршагуль повторяет мой не бог весть какой хитрый прием!
На детский плач прибежала мать, хлопотавшая неподалеку от юрты по хозяйству. Она даже рассердилась:
— Ах боже мой, эти дети так и не дали выспаться Батес!
— А я уже сама проснулась, апай! — успокоила я Баршагуль, — сейчас встану и умоюсь.
— Очень хорошо, милая моя!.. Сейчас приходила Асия. Приглашает тебя к чаю.
Баршагуль проводила меня к Асии. Чтобы мне угодить, хозяйка Красной юрты пригласила женщин и девушек. Их собралось около десяти человек. И, как тогда, все принялись меня разглядывать с прежним любопытством.
На дастархане уже румянились ватрушки со свежим творогом, залитые топленым сливочным маслом. Одно из самых любимых моих кушаний. Я чувствовала себя сегодня значительно лучше — меня не клонило ко сну, прошла головная боль, исчезла ломота в теле после верховой езды. Понемногу я свыклась с новой обстановкой. Впервые за два дня я по-настоящему захотела есть.
Но увы! Меня опять обидели эти удивленные женские взгляды, и внезапная икота помешала мне съесть ватрушку, на которую с такой жадностью смотрели мои глаза. Я вдыхала вкусные запахи, но никак не могла поесть толком. Меня уговаривали — ешь, ешь! Меня поили чаем. И огорченная Асия наконец сказала:
— Бедная ты моя девочка! Как же ты будешь дальше жить? Ведь если будет так продолжаться, можно умереть с голоду! Ну, возьми еще одну ватрушку!
После чая она меня пригласила побывать в Красной юрте — посмотреть, как учатся девушки.
— Я не принуждаю, твоя воля, — сказала Асия.
Но я охотно согласилась.
Это были те самые девушки, которых я видела вчера. Учительницей на этот раз оказалась сама Асия. Перед началом урока, — может быть, здесь завели такой обычай, а может быть, Асия сделала это для меня, девушки хором спели гимн «Интернационал». Хоровое исполнение я слышала впервые. К Асии дружно присоединились все сорок девушек. Потом они, как песню, пропели стихи:
Девушки посматривали на меня с улыбками… И мне казалось — они хотели сказать: «А ведь ты тоже одна из дочерей такого бая…»
Сначала был урок политграмоты. Мне, понятно, еще не приходилось присутствовать на таких уроках и, признаться, не очень понравилось, с какой неприязнью, даже ненавистью, говорила Асия о баях и как выгораживала бедноту.
На следующих двух уроках — географии и естествознания — я слушала ответы учениц и убедилась, что знания девушек намного уступают моим. После третьего урока Асия посоветовала мне пойти в юрту отдохнуть:
— Сразу после обеда мы проведем судебное заседание. Тебе будет полезно побывать там. Сейчас ты слышала уроки книжные, а на суде получишь уроки жизни.
Возле Красной юрты собралось немало народу. Особенно любопытные, проковыряв в кошме окошечко, смотрели через него одним глазом. Другие выглядывали из-под кереге.
— Что вам тут надо? Людей не видали, что ли? — сердито закричал какой-то джигит, выйдя к толпе.
Пришел секретарь суда Сальмен. В руках у него картонная папка с целой кипой бумаг. За ним явился несуразно высокий человек, похожий на жирафа. Цветом лица он походил на негра. Вид у него был довольно грозный.
Асия познакомила меня с ним:
— Этот товарищ — секретарь волостного комитета союза «Косши» (бедняков), народный заседатель, а зовут его Бузаубак, — сказала она.
Потом вошла женщина лет сорока в красном платке. Она оказалась тоже народным заседателем и заведующей волостным женотделом Кукшан.
Я вспомнила, как дед мой в разговоре с другими стариками говорил бывало: «Времена пошли нехорошие — песок слежался в камень, рабы стали вождями, коровы подорожали, бабы сделались судьями!» Мне показалось, что слова эти были сказаны прямо по адресу Бузаубака и Кукшан.