Знакомый коммунист увез Кенжегару в город учиться. Балбота к четырнадцати годам превратилась в красивую девушку.
У Сасыкбая было три жены. Одна из них — жена умершего брата. Не довольствуясь этим, он пожелал еще раз жениться на молоденькой.
И вот всемогущий Сасыкбай принудил несовершеннолетнюю Балботу спать с ним. О сопротивлении не могло быть и речи, и Балбота стала четвертой женой Сасыкбая. Очень скоро Сасыкбай пресытился и потерял вкус к Балботе. Жилось ей трудно. Все притесняли ее. Спустя год брат ее Кенжегара окончил школу и приехал в волость на должность секретаря комитета комсомола.
Желая вызволить сестру из кабалы, а также взыскать за долголетний труд отца, Кенжегара подал заявление в нарсуд.
Сасыкбай набрал свидетелей. Отборные все, один другого толще!
Старый Шокныт не посмел вымолвить слова на суде против Сасыкбая. Это естественно. Ведь пятьдесят лет он был рабом, и ему трудно было идти против своего господина, тем более в такой обстановке, которая казалась ему диковинной.
Кенжегара выступил вперед. Он говорил ясно, отчетливо, но в голосе его слышалось негодование.
— Отец мой пятьдесят лет был рабом, мать была рабыней и умерла, не вынеся тяжелого труда. Брату Шулгау сейчас двадцать восемь лет. С малолетства он батрачит у Сасыкбая, не получая ни гроша за свой честный труд. Сам я пяти лет пас баранов и ягнят у того же Сасыкбая. Посмотрите на мою сестру Балботу! Вы видите, в каком она состоянии. Богатство Сасыкбай нажил нашим трудом. Ведь за всю жизнь мы не получили от него ни одной копейки! Мы кормились жалкими подачками, годными разве только для собак!
Затем выступила Балбота и сказала:
— Баи любят призывать и бога, и пророка, и кого угодно. Посмотрите на меня — Сасыкбаю жалко было купить мне хоть какое-нибудь платье! Он способен лишь бесчеловечно избивать меня. Никогда с моего тела не сходят синяки! Я и сейчас вся в синяках, посмотрите! — с этими словами Балбота указала на багровые пятна, сквозившие из-под лохмотьев одежды.
Суд вынес решение отдать половину скота и имущества Сасыкбая Шокныту…
Рассказывают, что в старину один человек, увидев необычайно крупного верблюжонка, воскликнул: «Какие же у него тогда родители?» И я подумала, если эта Красная юрта вершит такие дела, то какой же размах у больших учреждений в далеких городах?
Но как ни интересно было здесь, в «бумажном ауле» у Красной юрты, мне все равно хотелось скорее отсюда уехать. Правильно говорится: у страха глаза велики! Мне все время казалось: кто бы ни посмотрел мне в лицо, он думал, что я бесстыдница и безбожница, сбежавшая из родного аула от отца с матерью.
Скоро мне представился и случай уехать. На исходе третьего дня к Красной юрте подъехал тарантас. Тот самый, который обещал починить Еркин в коммуне. Асия пригласила меня на ночлег, а утром по холодку мы должны были отправиться в дорогу. Спутниками моими оказались учитель Балкаш и его жена Жаныл.
Перед тем как мне уйти к Асии, Еркин выпроводил из юрты Баршагуль, наказал ей быть где-нибудь поблизости и никого к нам не пускать.
— Итак, ты едешь, милая Батес! Не передумала?
— Нет конечно!
— Первое мое желание сказать по старинному обычаю: пусть будет счастливым твой путь.
Я поблагодарила Еркина.
— Слушай второе мое слово. По обычаям нашего народа старший брат и сестра должны почитать друг друга. Это ничего, что между нами нет прямых родственных связей. Но случилось так, что мы теперь, как родные. Прошу считать меня одним из твоих самых близких и честных родичей.
— Я согласна, я очень рада, агай!
— Тогда у меня, милая сестра, есть и родственный разговор…
— Слушаю, агай…
— Я к тебе очень привязался, у меня душа болит за тебя, Батес! Я тебе сейчас все попытаюсь объяснить… Буркут по классу мой враг. Мы враждуем всю жизнь с его отцом Абуталипом. Пусть Буркут наперекор Абуталипу пошел своею дорогой, но сын есть сын. И как бы отец с сыном ни спорили, ни расходились, они не пожелают друг другу смерти…
Я вспомнила своего отца и тяжело вздохнула.
— Вот видишь!.. — Еркин сразу догадался обо всем. — Ты с нежностью вспомнила своего отца. Не правда ли?
Я отвернулась и заплакала.
— Не плачь, милая! Крепись! У нас так мало времени. Выслушай меня, Батес!
Слова Еркина успокаивающе подействовали на меня, и я вытерла рукавом слезы.
— Наш разговор об отце и сыне, Батес! — продолжал Еркин. — Короче говоря, о Буркуте и Абуталипе. Абеу — враг трудящихся, классовый враг, как мы говорим… И наша власть, Советская власть, будет с такими врагами бороться до конца, отберет у них все средства, с помощью которых они эксплуатировали тружеников. И если они захотят в поте лица своего трудиться, мы дадим эту возможность. А начнут упрямиться, будут выступать против нас — накажем… Трудно тебе все это сразу понять, Батес! — Еркин помолчал. — Классовая борьба — нелегкое дело. Разобраться в ней не просто. Надо долго учиться у жизни. Я не собираюсь тебе давать урок политграмоты, это только так, мимоходом. Как, по-твоему, я смотрю на Буркута, если отца его считаю врагом?