Он мне показался таким хорошим, что я ему от души сказала:
— Приезжай скорее, не заставляй скучать…
— Тише! Накен нас услышит.
Но я не боялась Накена, я очень уважала его и была ему по-настоящому благодарна.
— Агай! — сказала я ему на прощанье. — Пусть я молодая, но я уже знаю цену настоящим людям. За вашу доброту я буду всю жизнь обязана вам. — И я расплакалась, припав к груди Найзабека.
— Ну перестань, не надо, — успокаивал он меня. — Все, что я для тобя делал — по обязанности, возложенной государством!
— Нет, агай! — возражала я сквозь слезы. — Вы человеком были, хорошим человеком!..
И снова ударил колокол.
— Поезд отходит! Садись!
Я поднялась по ступенькам вагона, и хотя мне кто-то уже говорил — проходи на свое место, не мешай другим! — я продолжала стоять в дверях. Уж очень мне не хотелось расставаться с добрыми моими спутниками.
— Напомню тебе слова Абая, — говорил Найзабек:
Медленно двинулся поезд.
— Крепче помни последние слова! — И Найзабек, шагая рядом с вагоном, приветливо помахал мне рукой.
— Запомню, агай, запомню!..
— Не забывай и мои дружеские слова! — крикнул вдогонку Нурбек.
Моих ответных слов он уже не услышал…
В слезах, я еле взобралась на свою полку. Мусапыр был рядом. Его голова на длинной шее напоминала воронью, когда птица сидит в гнезде на верхушке дерева. У меня не было никакого желания отвечать на его вопросы. Кружилась голова, стучало сердце, к горлу подступала тошнота.
Потом я забылась. Если я и спала, то очень немного. Я хорошо помню, что глаза у меня чаще всего были открытыми, но я оставалась неподвижной. Мне не хотелось даже рукой пошевелить.
Мусапыр старался во всем угодить мне. То он пытался побеседовать со мной о чем-нибудь, то стремился рассмешить забавным рассказом, то предлагал во время остановок погулять по перрону, то покупал для меня лакомства. Но слова «нет» было единственным, которое я произносила на первых порах в вагоне. Я отказывалась от всего, как мусульманин во время поста — уразы. Отказывалась даже от воды, в рот не брала ни крошки.
Мусапыр, видя, что я остаюсь совершенно равнодушной ко всем его рассказам и шуткам, неожиданно принялся расхваливать Буркута.
— Какой же умный, честный и настойчивый джигит. Не только настойчивый, но и упрямый. От слова своего не отступит… Иногда это даже плохо… Он становится просто твердолобым…
Так, мимоходом, упомянул Мусапыр и недостатки Буркута, а потом принялся рассказывать о своей ссоре с ним в прошлом году.
— Знаешь, я тогда просто хотел его испытать и нарочно задел самолюбие. Но как он вышел из себя, как бесился! Глаза у него сразу налились кровью, покраснели. Он мог броситься на меня, как разъяренный верблюд. И я, представь, убежал. Ты не думай, что я испугался. Нет, я знал — одному джигиту все равно не справиться со мной. Я не пожелал до конца ссориться с человеком, с которым раньше не вздорил никогда. И когда позднее мы встретились в Кзыл-Орде, он был готов провалиться сквозь землю от стыда, и мы остались такими же хорошими друзьями, как были прежде.
Мусапыр помолчал и вдруг начал разговор о самом сокровенном для меня:
— А ведь это правда! Он любит тебя, как свою душу. Однако он поступил недостойно, когда ушел от тебя. Я ведь знаю, что и ты его любишь. Но ты тоже должна помнить, что настоящий человек должен себя уважать. Правильно говорили в старину люди: «Хочешь забрать мой скот — забери, но не отбирай у меня достоинство». Когда человека перестают уважать, он перестает быть человеком. Береги свою честь и ты. Пусть твою гордость почувствует и Буркут. Пальцем не пошевели, пока он сам тебя не разыщет. Он тебя найдет, если любит. А не найдет — значит все его речи только красивые слова. Но если это тот Буркут, которого знаю я, — настойчивый и нетерпеливый, он к середине зимы, после каникул, обязательно примчится к тебе. И тогда вы помиритесь, и после таких испытаний ты для него станешь еще дороже.
Так меня обнадеживал Мусапыр, и я понемногу стала отходить, поддаваясь его вкрадчивым речам.
Потом он завел беседу о моей учебе.
— Ты ведь не представляешь себе, что такое советско-партийная школа. Там тебя ничему не научат, кроме политики. Поверь мне! Тебе придется вернуться в родные места и стать советским работником! Неподходящая работа для женщины, особенно для тебя. Лучше всего тебе поступить в Кзыл-Орде на подготовительное отделение педагогического института. Можно сделать что-нибудь, чтобы тебя приняли. Окончишь институт — будешь учителем, найдешь работу в любом городе, любом ауле. И ни от какого мужа зависеть не будешь: любит — будете жить вместе, а не любит — пускай!..