— То есть как это? Я тебя что-то перестаю понимать, — Мусапыр пристально посмотрел на Балкаша. — Значит, мы бежим от национализма?
— Почему бежим? — в голосе Балкаша послышался испуг. — Не бежим… Акан и Жакан верно говорили: мы готовы сложить головы на этом пути…
— Хорошо! — кивнул Мусапыр и добавил:- Алекен однажды сказал: не Жаканы и Аканы будут двигать вперед национализм, а мы, неонационалисты, то есть националисты новой формы.
А я про себя повторяла — Акан, Жакан, Алекен… В то время я не знала, кто они такие. И только значительно позднее мне стало ясно, что шла речь о видных националистах Ахмете Байтурсунове, о Жакынбеке — дяде Буркута и об Алихане Букей-ханове.
— Слушай, не слишком ли громко мы стали разговаривать, — насторожился Балкаш. — Ты помнишь изречение Шортамбая:
— Не беспокойся, я об этом подумал раньше. В нашем вагоне нет казахов, нет даже татар и башкир.
— А может быть, нас поймет какой-нибудь русский…
Тут забеспокоился и Мусапыр:
— В самом деле, вдруг найдется такой…
Собеседники замолчали.
«Вот они какие, националисты, — подумала я. — Те самые националисты, о которых так много говорят и пишут в газетах. Жалко, что они прекратили свой разговор… А мне так захотелось глубже проникнуть в их тайну».
— Мусапыр! — заговорил Балкаш.
— Ау! — отозвался тот.
— Ты все-таки слишком жестоко посмеялся надо мной…
— Это когда назвал тебя женолюбом?
— Значит, понимаешь мою обиду. Я ведь тебе сказал, за что я люблю свою жену.
— А теперь я тебе скажу. Слушай: у тебя шесть братьев. Никому из них я не желаю зла. Избави аллах, умрет у тебя один брат, другие останутся. А я одинок… Если бедняк расплескает чашку с последним супом — ему хоть с голоду подыхай… Понимаешь меня? Ведь жену человек берет, чтобы оставить после себя потомство… И брось ты о любви говорить. Где ты видел казаха, который женился бы по любви? Разве у нас женщина не продавалась за скот? Разве сейчас ее не покупают? Пусть не за скот, а за деньги, тайно?
— И ты тоже?
— Почему же я буду невежливым? — засмеялся Балкаш. — Но оставим пока шутки. Мы же говорили о моей жене. Так вот, я ходил долгие годы холостым. Много здесь было причин. Хотел, было, уже взять в жены татарку, но потом убедился, что у них обычно слишком много родственников. Только жена войдет в дом, за ней тянется полный двор людей. Разве я их всех прокормлю?
— И я так думаю, — засмеялся Мусапыр.
— Я искал среди наших девушек-казашек свободную от калыма и, представь, не нашел ни одной. Не решился я отбивать и чужую невесту. Ведь люди могут возмутиться… Вот так проходил год за годом, и я оказался пожилым человеком.
— Сколько же тебе сейчас, если ты себя стал считать пожилым? Если я не ошибаюсь, тебе всего тридцать один год!
— Правильно, Мусапыр. Но по паспорту я на год моложе…
— Ты уж не скрывай от меня, почему…
— Тут нет никакой тайны? А разве ты точно указал свой возраст?
— Не хотелось казаться старым перед поступлением в институт, вот я и сократил немного.
— Сколько же тебе сейчас лет?
— По-настоящему?
— Конечно, по-настоящему!
— Два-д-ц-ать се-е-мь! — раздельно прошептал Мусапыр, настороженно и с опаской озираясь, будто его могут подслушать.
— Ой-бай-ау, ты уж тоже стареть начинаешь, — обрадовался Балкаш. — Пора и тебе жениться!
— Жениться, жениться… Жена похожа на недоуздок. Просунешь в него голову и уже не освободишься. Жена не убежит от меня. С тобой же ничего не случилось до тридцати одного года… Дай и мне до твоих лет пожить без недоуздка.
— Ты уж меня совсем в старики произвел, — отозвался Балкаш.
— Ладно, я опять пошутил! Ты продолжай свой рассказ, а то мы отвлеклись…
— Тогда не перебивай и слушай. И вот приехал я на родину нынешним летом, и один друг спрашивает меня все о том же — почему я не женюсь. Я ему пожаловался, что нет подходящей девушки. Он мне пообещал найти. Я поинтересовался, что за девушка. Он рассказал. Нельзя, говорит, утверждать, чтобы она была особенно красивой и стройной. Не байская дочь. Отец ее скромный работящий человек. Большого калыма не просит. Будет, мол, достаточно, если заплатишь за одежду и постель. А трудно будет расплатиться сразу — может и в долг поверить. Женись на ней, уговаривал меня мой друг. Ты же одинокий джигит, тебе хочется иметь детей. А мать этой девушки — плодовитая женщина. За двадцать лет она родила больше двадцати. Невеста твоя, кажется, третья ее дочь. Две старших уже отданы замуж и будто бы не отстают от матери… Вот так меня и уговорил мой друг.