— Сколько же времени прошло, как ты женился? — сквозь смех спросил Мусапыр.
— Немногим больше двух месяцев…
— Ну, и действительно, она пошла в свою мать?
— Слава аллаху…
— Тогда поздравляю. Пусть у тебя родится сын! — И Мусапыр взял Балкаша за руку.
Остановился поезд. Балкаш распрощался и ушел.
— Ну, иди теперь к своей любимой жене! — продолжал Мусапыр подшучивать над Балкаш ем. — Твоя Жаныл, которую ты так горячо полюбил, наверное, уже обижается: где же мой Баке, почему он опаздывает. Не обижай ее, смотри…
Уходя, Балкаш сначала показал на меня, а потом сжал руку в кулак и сделал знак Мусапыру, мол, «будь крепким!» Я так и не поняла, на что он намекал…
Вскоре я заснула.
— Проснись, Батес, проснись! — Я открыла глаза. Поезд стоял. Начинался рассвет. — Пора выходить, Батес. Мы приехали в Кинель. Надо делать пересадку на ташкентский поезд.
Я приподнялась и протянула руку к саквояжу. Он был у изголовья, за подушкой. Был… Но сейчас я его никак не могла найти. Может быть, его взял Мусапыр? Но он мне с удивлением ответил:
— А что, разве саквояжа нет на месте?
— Нет!
— Куда же он мог деться? Может быть, ты его положила внизу?
— Разве бы я тогда спрашивала…
— А вдруг его украли, Батес!..
— Кто же мог украсть его? — спросила я, глупая головушка.
Мусапыр начал расспрашивать соседей, но те только ругались и посмеивались. Мол, что мы можем знать о пропавшем чемодане.
Саквояж исчез!.. Я сама плотно сложила в него свою лучшую летнюю и осеннюю одежду. Саквояж оставался дома, когда Найзабек и Нурбек со скандалом увезли меня. В Красную юрту саквояж привезла моя мать. Когда мы вдвоем с Асией в ее юрте раскрыли саквояж, то кроме моих платьев обнаружили еще целый мешочек бус, лежавший под замком в сундуке байбише Каракыз.
Мать потом рассказывала мне, как заплаканная байбише перебирала бусы и причитала:
— На что мне они сдались, эти проклятые украшения, если моя Боташ отделилась от нас.
Мать в такие минуты прощала Каракыз:
— Не она тебя родила, а я, — говорила мать, — но она, бедная, так пропиталась твоим запахом, так привыкла к тебе, что не перестает плакать после твоего отъезда. У нее уже помутнели глаза от слез.
Но меня не расслабили жалостные материнские слова. Я думала о том, что впереди, а не о том, что я покинула.
Между тем, мать развязала мешочек и вытряхнула украшения на скатерть. Это не были драгоценности, собранные каким-нибудь известным баем. Сделанные из дешевых камней и серебра, они мало чем отличались от обычных бус и колец, которые терпеливо собирали небогатые казахи для своих дочерей. Среди этих подарков Каракыз — застежек, крючков и перстней — самым дорогим было монисто из рублевого серебра. Каждую из двух цепочек я вплетала в косы в первые годы девичества, а потом почему-то забросила. И еще находился здесь один удивительный камешек. Называют его у нас в Тургайской степи слюной змеи. Существует поверье: если змея оближет стебель ковыля, вокруг стебля образуется твердый мелкозернистый нарост. Когда его снимаешь, он напоминает кольцо — твердое, словно свитое из металлической проволоки, серого цвета. Аульные женщины считают, что змея никогда не ужалит ребенка, если к его одежде прикреплено это колечко со стебля ковыля. У меня тоже была «слюна змеи», и вот байбише отыскала ее и положила в заветный мешочек. Был у меня и маленький-маленький камзол без рукавов. Его я носила пока мне не исполнился год. Сшитый из разноцветных кусочков бархата и шелка, он был густо усеян бусами. Кроме бус к нему по старинному обычаю была прикреплена нитками нога филина, чтобы не приблизились к младенцу черти — шайтаны и злые духи — джинны. Я уж давно вышла из люльки, давно бегала по аулу, а байбише все мне подкладывала его под подушку. Порой она его крепко прижимала к лицу: «Скучаю я, Боташ, по твоему младенческому запаху». Не забыла она положить мне на память в мешочек и этот маленький камзол с ногою филина.
И вот пропали и одежда и все бесхитростные памятки аульного детства.
Удивляйтесь — не удивляйтесь: хотя мне было очень жалко украденного саквояжа, я не расплакалась, даже не прослезилась. Зачем плакать? Ведь это было достояние старого мира, от которого я убегала. И мир этот остался позади и его дары. «Пусть аллах простит мне не старые грехи, а поможет в будущем…» Только этого я и желала…
Пропал и альбом Буркута. Проклятый альбом! Как я боялась его потерять, задумав уехать из родного аула. Я вначале зашила альбом в подкладку камзола, обернув его в кусок плотной материи. Но, как говорится, виновник пропажи вещи — сам ее хозяин. Надо же мне было после приезда матери в Красную юрту, распороть материю, извлечь альбом из подкладки и положить на самое дно саквояжа…