— Откуда вы знаете его?
— Я начальник городского финансового отдела…
— Ага, понятно, — в словах Мусапыра чувствовалась сдержанность.
— Что же вам понятно? — спросил Аманжол.
— Вот вы сейчас сказали, что Кузен спекулянт. Действительно, финотдел не дает ему вздохнуть, душит налогами. Но мне кажется, он не совсем такой, каким вы его себе представляете. Правда, я не живу в этом доме. Моя квартира в городе у старшего брата Кузена — Карсака. Они наши дальние родственники по четвертому поколению. А о Кузене вы неправильно говорите. Сам он болеет, у него астма, работать кетменем или лопатой он не может. Нигде он не учился. И торговля, которой он занимается, разве это спекуляция? Скота у них нет. Покупают и продают всякое старье. Выручают копейки, этим и живут.
— Ты Кузена совсем не знаешь. А может, знаешь и нарочно говоришь так. Ну, а нам-то он хорошо известен, — резко ответил Аманжол.
Весь этот разговор Мусапыру был явно не по душе. Он всячески старался его прекратить, хотя сохранял сдержанность, пытаясь казаться равнодушным. Воспользовавшись случайным предлогом, он собрал свои вещи и зашел в дом посмотреть, все ли там готово.
Когда мы остались одни, Аманжол торопливо и взволнованно сказал мне:
— Я тебе, милая, задам один вопрос. Только ты его не принимай близко к сердцу.
— Я готова вам все сказать, Аманжол-ага!
— Скажи тогда: ты не связана с этим Мусапыром?
— Сохранит меня аллах! — испуганно воскликнула я, понимая, что он спрашивает о самом сокровенном. — Сохранит меня аллах! Он только мой спутник, мой земляк, я ехала вместе с ним и больше я ничем, ничем с ним не связана!
— Тогда я тебе, милая, скажу так:
Все повадки Мусапыра определенно его выдают! Он привез тебя в дом плохого человека! Неужели он не мог найти ничего лучшего!.. Не оставайся здесь, милая!.. Поедем к нам.
— Мне совестно, агай!.. Как я могу без разрешения покинуть своего спутника… Мы ведь вместе ехали из родных мест.
— А где ты будешь учиться?
— Не помню… Об этом должен знать Мусапыр.
— Ну, мне пора!
Аманжол взялся за вожжи. Я стояла, не зная, что мне делать. Выезжая на улицу, Аманжол остановил лошадь и приветливо сказал на прощанье:
— До свиданья, милая, до свиданья. Поглядел я на тебя — ты совсем ребенок. У тебя на губах еще следы материнского молока, а со спины не сошли отпечатки зыбки. Хорошего тебе пути, милая!
Как много, оказывается, на свете добрых людей. Помоги мне, творец, быть среди них!
Дождавшись отъезда Аманжола, Мусапыр и Кузен вышли из дому. Кузен нес за плечами мешок, приготовленный для базара.
— Ну, я отправился… Скоро вернусь…
Мусапыр приблизился ко мне почти вплотную:
— Этот Аманжол никак не может насытиться взятками. Ему все мало, мало. Он и людей ненавидит. Одного назовет баем, другого муллой, третьего спекулянтом. Дадут взятку, он их не тронет, выгородит. А не дадут — обложит налогом, пока не разорит. Он разыскивает даже таких, как Кузен, которые еле-еле существуют. И душит их, если откажутся дать взятку. Все, что он говорил, — это так, для отвода глаз. И мы как будто привели Аманжола к дому бедного Кузена. Теперь он ему не даст житья.
— Совсем он не похож на такого человека, — возразила я.
— Не слушай его речи, посмотри на его дела.
— Но если эта семья ни в чем не виновата, мы же можем сказать Аманжолу.
— Так он тебя и послушает!..
Вышла Есектас и пригласила нас в дом.
Я вошла и поразилась. В первой комнате, разделенной пополам кирпичной печью, не было никакой мебели и подстилок. Самовар и посуду густо облепили мухи. Вторая комната, гостиная и спальня, мало чем отличалась от первой. В углу возвышалось подобие нар, сделанных из глины. Они были устланы лоскутной материей и старым широким полотном. На левой стороне стояла кровать, сколоченная из грубых досок. Из-под заплатанного одеяла на грязной подушке торчала взлохмаченная голова худенькой маленькой девочки. Блестящими глазами, очертанием лица она очень походила на Есектас. Мухи и здесь кишмя кишели. Но никаких следов богатства или довольства я не приметила…
— Вы ехали долго, озябли на рассвете, — сказала Есектас, — ложитесь, отдохните немного. Нас тот, усатый, оскорбил, спекулянтами назвал. Разве у спекулянтов дома так бывает, что и гостям постелить нечего…