Потом я узнала, что наши казахи в той своей оценке были по-своему правы. При российских царицах — Анне, Елизавете и Екатерине в монетах действительно было больше серебра, чем позднее, во время царствования Александра и Николая. Вот казахи, особенно те, что побогаче, и охотились за екатерининскими рублями, заказывали из них для своих дочерей браслеты, кольца, монисто.
Байбише Каракыз подвесила к моим лентам по чистой рублевой монете. И, конечно, не екатерининское серебро было дорого для меня, а память близкого человека… Сначала пропали бусы вместе с саквояжем… И эти две монетки смотрели на меня, как глаза байбише, как материнские глаза, а лента, соединявшая их, была светлой, как взгляд доброй женгей Калисы. Не было теперь рядом этих глаз, этого взгляда.
Вот почему я так была огорчена, вот почему так пылало мое лицо.
Говорят, при потере дорогой вещи можно залезть даже за пазуху матери. А меня не оставляла мысль, что ленты с монетами украла девочка. Я подошла к ней и сорвала одеяло. Какая она была худая, все ребра можно пересчитать сквозь тонкую кожу. Черные угольные волосы, взлохмаченные, как у ягненка, давно не знали гребешка. Девочка проснулась. Она моргала маленькими черными глазками, словно собиралась заплакать.
— Кодык, ты взяла мои ленты?
Ее черные глазки стали еще уже, злее. Она покачала лохматой головой.
— Отдай, если ты взяла!
Она опять покачала головой.
Мусапыр проснулся, поднял голову и, протирая красные воспаленные глаза, спросил:
— Что случилось, Батес?
— И в поезде воры и здесь воры! Как наконец от них освободиться?!
И я расплакалась.
— Что случилось, скажи толком!..
Я рассказала ему о пропаже, но он только удивлялся и не строил никаких догадок.
— Мусапыр, я должна уйти из этого дома, я боюсь одного его вида. Я сейчас же уйду!
— Постой, куда ты пойдешь?
— У меня есть язык, глаза и ноги. Буду спрашивать и найду все, что мне нужно.
— Не торопись, пожалуйста. Что ты будешь искать?
— Как что? Учебное заведение.
Мусапыр насильно задержал меня, завесил окно, в котором жгуче светило солнце, своим пальто и моим чапаном, усадил меня рядом и начал успокаивать:
— Запомни, Батес, Кзыл-Орда не Тургай! Ты не найдешь здесь нужный тебе дом, как в своем ауле. В городе не принято спрашивать: где, мол, дом такого-то человека. В городе надо знать улицу, номер дома, иначе будешь блуждать зря. Не надо так делать, Батес! Я же тебе обещал в пути помочь устроиться на любую учебу, которая по твоим силам. Я сдержу свое слово. А сейчас еще слишком рано… Только семь часов… Все учреждения закрыты. Подождем хозяев. И тогда можно будет идти. А о твоей ленте я даже не знаю, что сказать. Если она у тебя была, ума не приложу, куда она могла деться. Может быть, когда ты задремала, сюда вошел чужой человек и стащил ее. Но трудно поверить. Ты на всякий случай скажи хозяевам — вдруг они найдут.
И я, уже совсем потерявшая надежду отыскать свою ленту, после слов Мусапыра оживилась, загорелась и не стала грозиться, что сейчас же уйду.
— Ты все-таки легла бы, отдохнула. Сейчас в доме стало прохладнее, можно заснуть.
— Нет, спать здесь я не хочу, — ответила я Мусапыру.
Мы оба помолчали немного, а потом он стал мне рассказывать о Кузене:
— Когда я около года назад заходил к ним, такой убогости здесь не было. Ведь хозяин в свое время был богатым джигитом. Случалось ему служить и приказчиком у бая. Теперь дела у него пошли плохо. При Советской власти трудиться надо. А трудиться он не может — здоровье плохое, да и не умеет. Расшаталось его хозяйство, и довольства нет в доме, хотя кое-что запрятано… Но, как говорится:
Какая там у них выручка от продажи старья на базаре…
Мусапыр вздохнул и принялся описывать дни благоденствия Кузена и его семьи. А когда он почувствовал, что эти рассказы меня никак не интересуют, принялся расхваливать Есектас.
— Ты не смотри на нее, что она такая черная с виду, — говорил он, — она добрая в душе.
Зачем он ее только расхваливал? Неужели я должна остаться здесь жить? И я раздраженно оборвала Мусапыра:
— Ну какое мне дело до того, как они жили раньше. Ведь это тот самый дом, в котором и на привязи собака не будет жить.
Мусапыр не стал больше говорить о Кузене и его жене и принялся на все лады хвалить институт, куда он решил устроить меня на подготовительный курс.