От палящего зноя мою голову оберегала меховая шапка из выдры. Байбише Каракыз запрещала ее снимать. «Если солнце согреет твои волосы, то они потеряют цвет», — говорила байбише.
Аульные девушки в те времена не носили ботинок. И, как у всех, у меня были сапоги. Я их снимала только перед сном. «Девушке нельзя показывать ноги», — говорила байбише.
И как бы ни было жарко у нас в Тургае, я никогда не потела. Но здесь стоило мне пройти несколько шагов от дома Кузена, как я почувствовала, что вся обливаюсь потом и таю, как лед под солнцем…
— Я же тебе говорил, Батес, но ты не послушалась! — пожалел меня Мусапыр. — Я повторяю: вернись, оставь хотя бы ту одежду, которую несешь.
И когда я снова отказалась, он почти насильно выхватил у меня из рук мои платья.
— А теперь возьми свою шапку и безрукавный камзол.
— Не возьму! — упорствовала я.
— Но ты же мокрая от пота!
— Ничего от этого не случится. — И я рассказала Мусапыру, что когда-то в старину несколько тургайских казахов возвращались на родину с хаджа — паломничества в Мекку. Почти все они погибли от жары, — сквозь тонкую одежду легко проникали разящие солнечные лучи. Живым остался только Алдабай, который строго соблюдал аульные обычаи. Он был в лисьем треухе, в шерстяном толстом чапане и в сапогах с войлочными чулками. Он знал, теплая одежда оберегает и от солнца. Вот и я, как этот Алдабай, защищалась от жары. И не только не сняла камзола, но еще взяла у Мусапыра мой бешмет и набросила его на плечи.
— Над тобой же будут смеяться! — отговаривал он меня.
— Ну и пусть смеются! Смерть, наверное, страшнее смеха!
Я послушно шла за Мусапыром туда, куда он меня вел. Я вся была в поту. Казалось, в голенища сапог налили теплой воды. А солнце? Чем выше подымалось оно, тем раскаленнее становился воздух. Я удивлялась, глядя на Мусапыра: и капелька пота не выступила на его лице. Значит, он привык к горячим лучам?
— Может быть, ты снимешь бешмет и камзол? — посоветовал он. И хотя его слова были совсем не обидными, мне почему-то становилось стыдно, и я отказывалась.
Город находился довольно далеко от дома Кузена. По дороге мы очень скоро испытали еще одну беду. Серая кзылординская пыль подымалась клубами после проезда каждой встречной телеги. Удушливая густая пыль! Чем ближе к базару, тем больше телег попадалось нам навстречу. Поднятая их колесами пыль нависла плотным туманом. Она набивалась в рот и нос — густая, едкая, горячая. Она щекотала горло и вызывала кашель. Я старалась не открывать рта, но от этого было не легче. Временами, когда рассеивалась пыль, я замечала насмешливые взгляды, а потом слышала и возгласы:
— Посмотрите, палит солнце, а девушка закуталась, как в мороз!
— Да в своем ли она уме?..
Меня эти насмешки не огорчали. Постепенно свыкаясь с жарой и пылью, я всматривалась в городскую сутолоку и подивилась множеству ишаков на улицах Кзыл-Орды. Чем только они не были навьючены — дровами, сеном, мешками. Многие кзылор-динцы ехали верхом на ишаках. Седоки в сравнении с маленькими животными казались грузными, неуклюжими, большими. Особенно забавно было видеть, когда на одном ишаке сидело несколько человек. Да, ишаки крепкие, выносливые! И хотя сами они безобразны, у них хорошенькие жеребята — кодык, как случайно узнала я, наблюдая одну уличную картинку, когда прохожий кричал другому:
— Вот твой потерявшийся кодык.
В центре города пыли было совсем мало. Прямо на улице в больших казанах здесь продавали ту самую сладкую нишаллу, которой угощала меня Есектас. Продавцы громко зазывали прохожих полакомиться нишаллой и разливали ее ковшами в посуду покупателей. Здесь, уже поблизости от базара, торговали разными вещами и платьями. Мусапыр остановился:
— Слушай, ведь одежду у тебя украли. Давай купим платье и белье.
— Зачем?
Наверное, Мусапыр подумал, что в душе я вовсе не против покупки и, присмотрев узкое платье, сразу начал торговаться с продавцом.
— Нет, я такое платье носить не буду!
— Ну, ладно! Тогда купим материю и кто-нибудь тебе сошьет по твоему вкусу.
…Наконец мы достигли какого-то сада и под тенью его деревьев прошли к площади. Мусапыр привел меня к большому кирпичному дому с красной крышей. Поразило меня в этом доме множество окон.
— Вот мы и пришли к институту! — сказал Мусапыр.
Сколько юношей и девушек сновало в его коридорах! Одеты они были и по-городскому и в аульные наряды.
— Такие же, как ты, приехали учиться! — шепнул мне Мусапыр.
Мы остановились у дверей, куда то и дело заходили и учащиеся и преподаватели.