Узнала я в этот вечер и как пекут тандыр-нан. В круглой печи, напоминающей небольшой шатер, поддерживается огонь до тех пор, пока кирпичи не раскаляются. Потом выгребаются головешки и зола, и на горячие кирпичи наклеиваются круги раскатанного теста. Лепешки выпекаются мгновенно. Тандыр-нан из белой, хорошо просеянной муки был удивительно вкусным. Ни в какое сравнение с ним не шли старые черствые лепешки в доме Кузена.
После сытного плова и крепкого чаю Мусапыр предложил мне прогуляться:
— Вечер прохладный, Батес. Давай пройдем в сад.
Но я и не представляла себе, что такое сад и что мы там будем делать.
— Ничего и не будем делать. Просто погуляем и подымем настроение, — рассмеялся Мусапыр.
— Нет, не пойду, устала я сегодня…
— Тогда я один пройдусь, а ты отдыхай… Дорога для тебя была непривычной, долгой… Но ведь ты хорошо выспалась днем и теперь долго не уснешь. А ты, Бодене-женгей, не трать попусту время. Выкраивай Батес платье и начинай шить.
— Нет, сама я, пожалуй, не сумею. По соседству есть женщина-мастерица. Она быстро сошьет.
— Ну, это еще лучше. А теперь посмотрите! — и он разложил перед нами два отреза тонкого шелка — один ярко-красного оттенка, другой — черно-пестрый.
— Что ты так тратишься, Мусапыр! — сказала я. — Зачем?
— В долг! — отвечал он с едва заветной улыбкой. — Пока ты не кончишь учиться, не устроишься работать и не будешь получать много денег. Да, Батес, совсем забыл. Твоя меховая шапка тяжеловата для Кзыл-Орды. Вот взгляни, что я тебе купил! — Мусапыр показал вышитую узбекскую тюбетейку. — Сапоги тоже мало подходят здесь, а ботинки, решил я, ты не захочешь носить. А вот это, пожалуй, тебе придется по душе.
Он положил рядом с тюбетейкой ичиги.
В самом деле, и тюбетейка, и цветные узорчатые ичиги понравились мне.
— Ты совсем разорился, дорогой родственник! — покачала головой Бодене.
— Оставь, пожалуйста. Это не имеет никакого значения. Денег у меня хватит. Да и Батес мне не чужая.
И с этими словами Мусапыр ушел.
Мне вспомнилась слышанная в детстве аульная басня.
Один охотник, подсыпав в бараний курдюк отраву, положил его неподалеку от волчьего логова и сам притаился поблизости в овраге. Волк подошел к курдюку. Что за чудеса! Целый пуд сала зря валяется в степи! Недолго думая, хищник с жадностью сожрал курдюк и скоро издох. Охотник стал снимать с него шкуру, приговаривая:
— Вот он, отравленный курдюк! Вот оно, проглоченное сало! Вот она, волчья смерть, а моя шкура!
Подозрительная щедрость Мусапыра не выходила у меня из головы. Уж не подсыпана ли отрава и в эти подарки?
Бодене поторопила меня:
— Идем к портнихе. А то совсем поздно будет.
Соседка-мастерица, узнав о моих несчастьях, тут же согласилась сшить мне платье. Она ловко его скроила и вскоре первое платье было готово.
Когда мы вернулись домой, Бодене предложила мне пойти в баню. Я и понятия не имела, что это такое и спросила:
— Там моются наедине?
— Нет, милая, у нас такой бани нет. В нашем городе баня для всех…
— Нет, туда я не пойду.
— Кого же ты стесняешься? Ведь там моются только женщины.
— Все равно не пойду! Стыдно…
Как ни убеждала меня Бодене, я стояла на своем. Я не могла согласиться. Байбише Каракыз прочно внушила мне: девушка никому не должна показывать своего тела. Его может увидеть только муж.
— Как же ты, Батес, смоешь с себя эту грязь, эту пыль.
— А вот возьму кумган, пойду в уголок двора и умоюсь в темноте.
Так я и сделала.
Я уже дремала на своей постели в сарае, когда вернулся Мусапыр. Бодене и ему постелила здесь. Сама с мужем устроилась в комнате. Я знала, что есть казахский обычай, разрешающий джигиту идти к взрослой девушке после того, как в доме уже все уснули. Идти, не спрашивая у нее согласия. Однажды один джигит, ночевавший у нас в доме, решил поступить так же, но получил от меня пощечину. Когда теперь Бодене стелила постели мне и Мусапыру в сарае, я подумала про себя: «Зачем она это делает?» Но вслух ничего не сказала. Хотелось мне и проверить, — как себя будет вести Мусапыр.