И вот он зашел и тихо спросил:
— Батес, ты спишь?
Я ему ответила, что я выспалась днем.
Чиркая спичками, он отыскал свою постель:
— А меня знаешь, сильно клонит ко сну.
Прошло несколько минут, и я услышала его легкий храп.
Но я все-таки остерегалась его и долго лежала с открытыми глазами. Может быть, тому причиной был и мой дневной сон, но я дождалась рассвета и вышла во двор. Бодене тоже встала к этому времени, успела подоить корову и выгоняла ее на улицу, чтобы отвести в стадо на окраине города. Я пошла вместе с Бодене. В каком-то саду я умылась в арыке, причесалась и почувствовала себя совсем хорошо.
На обратном пути Бодене показала мне свой новый строящийся дом. Вокруг было еще много ям и выбоин — следы старой снесенной постройки. За разрушенным забором росли фруктовые деревья.
— Вот когда закончат этот дом, будешь жить с нами. Отдадим тебе целую комнату.
Я не обидела Бодене отказом, но и не сказала ей, что будет так.
Солнце уже поднялось высоко, когда мы вернулись домой. Мужчины уже встали, Корсак разжигал самовар.
После чая мы с Мусапыром сходили в институт и взяли все нужные бумаги.
— Твоя воля, Батес, — говорил он мне, — хочешь живи у дяди Корсака, хочешь — иди в общежитие.
Я сказала, что лучше устроюсь в общежитии.
— Но только дай мне слово позднее перейти в новый дом Корсака. Если разрешишь мне, и я там буду жить. Я ведь хочу одного — чтобы тебе было удобно. Вот я наблюдаю за тобой и думаю: трудно тебе будет в общежитии, не уживешься ты там.
Эти слова Мусапыра я вспомнила уже в общежитии. Действительно, там мне было не очень удобно. Больше всего меня раздражал шум. Двадцать с лишним девушек жили в одной комнате. Прежде я думала, что только женщины могут ссориться и громко говорить наперебой. Но, оказывается, и молодые девушки им в этом не уступают. Среди них, убедилась я, много любящих попусту чесать языком. С утра до вечера не прекращаются насмешки и шутки. Я уставала даже от песен. Нет, я никак не могла привыкнуть к такому шуму. Я выросла в тишине и была, словно дикая козочка в горном ущелье.
В комнате у нас никогда не было порядка. Здесь девушки и стирали, хотя была прачечная, готовили пищу, хотя была столовая. Правда, столовая не нравилась и мне. Все блюда казались мне там безвкусными. Картошка, капуста, всякая трава, да я это и за еду не считала. Я ведь не знала другой пищи, кроме кумыса и мяса, кислого прохладного айрана и жирного каймака, масла и сушеного аульного сыра — курта и иримшика. Я чувствовала себя голодной. Я завидовала тем девушкам, которые душу были готовы отдать за дыни, арбузы, яблоки. А я была к ним равнодушна. Не все ли равно — огурец или яблоко. Трава есть трава.
Но как бы там ни было, я решила набраться терпения — и жить, как все здесь живут, и учиться, и ждать… Я все описала полностью, как могла. Рассказала все, что видела с часа нашего расставания и до устройства в общежитие. Рассказала я все и в письме к Буркуту в Ташкент. На почту меня провожал Мусапыр.
Неожиданно меня навестила Таслима, жена дяди Буркута Жакынбека. Она увела меня к себе домой.
Таслима предложила мне поселиться у них, в комнате ее тринадцатилетней дочки Сафии. Я познакомилась и с девочкой, попробовала заговорить с ней по-казахски, но она не сумела мне ничего толком сказать, хотя, очевидно, понимала мою речь. Зато по-русски Сафия говорила свободно. Ведь и родители ее хорошо знали русский язык. Да и сама Таслима ничем не походила на аульную казашку. Она носила русскую городскую одежду, косы у нее были острижены, волосы подвиты.
Жакынбек, должно быть, был очень богатым. Я судила об этом по убранству комнат, по красивым и дорогим вещам. Но я решила остаться в общежитии, сославшись на то, что мне удобнее готовить уроки вместе со своими сверстницами.
…Мусапыр часто заходил ко мне, и мы навещали Корсака и Бодене.
…Наступило время учебы. Зря пугали меня словом институт. Наивная, я думала, он стоит так высоко, что до него не дотянуться обыкновенному человеку. Да, это действительно гора. Но я убедилась, что на эту гору может взойти каждый, если будет упорен. Поняла я и другое: у меня хватило бы сил учиться не на первом, а на втором подготовительном курсе. Я уже так и решила сделать, но отговорил меня Мусапыр: не торопись, так лучше будет.
Мусапыр все время находился в Кзыл-Орде. Выполняя поручения своей газеты, он часто разъезжал по другим городам и аулам. Но как только он возвращался из поездки, непременно навещал меня. Он спрашивал, есть ли вести от Буркута. Но их все не было и не было. Я была убеждена, что он ответит на мое первое письмо, но он молчал. Из гордости я долго ему не писала второго. Но терпения не хватило и на месяц. Я написала опять, и снова не было ответа.