— Поймите! — говорила я. — Я же впервые приехала в город. Учиться мне нелегко!.. Образование-то у меня маленькое. Я едва поступила в институт. Если я не буду стараться, мне не одолеть учебы. Я много читаю, очень много. Оттого, наверное, и худею.
— Не надо так надрываться, Батес! С ума сойдешь! — жалели меня.
Я делала вид, что слушаюсь, и опять принималась за свое, неделями не выходя из общежития.
В один из таких дней, когда я была одна в нашей большой комнате, ко мне зашел долго не появлявшийся Мусапыр. Он на этот раз ездил куда-то в сторону Чимкента и, как только появился в городе, направился по заведенной привычке в наше общежитие.
— Ой, Батес, что с тобой? — с огорчением воскликнул он.
— Что же такое со мною? — удивленно переспросила я, хотя хорошо знала, что он имеет в виду.
— Ойбой, ты еще похудела после нашей последней встречи. Ты сохнешь, как глиняный горшок на солнце. Уж не заболела ли ты?
— Нет, у меня ничего не болит.
— Ничего — это пустое слово! Бывают болезни, о которых сам больной и не подозревает. Ты к врачу ходила?
— А зачем мне к врачу ходить, если у меня нет болезни.
— Эх, Батес, Батес! Когда же ты перестанешь своевольничать? — Мусапыр был раздражен не на шутку. — Разве можешь ты знать без врача — здорова ты или больна.
— Представь, я это знаю.
— Отчего же ты тогда худеешь?
— От ученья!
— От ученья, ученья! — передразнил Мусапыр. — Да разве только ты одна и учишься? Многие не отрывают голову от книг. И не худеют так, как ты. Может, про тебя сказал Абай:
Неужели и тебя иссушила любовь, Батес?
Я ничего ему не ответила.
— Ты так и не получила письма от Буркута? — наступал Мусапыр.
Но и тут я не произнесла ни слова…
— Значит, нет! — Мусапыр разозлился и, продолжая разговаривать, резкими шагами ходил по комнате. — А он в своем ли уме? Вскружил голову молодой девушке, опозорил ее на людях и оставил в ауле. А когда она поехала его разыскивать, стала учиться в Кзыл-Орде и шлет ему письмо за письмом, он молчит, как в гробу, и не считает нужным ответить.
Я печально сгорбилась у стола, а он подошел ко мне совсем близко и заговорил уже другим тоном:
— Ты меня извини за грубость, Батес. Но ведь он по-свински отнесся к тебе. Настоящая свинья.
— Не ругай его так, не надо! — попросила я.
— Что же мне прикажешь говорить? Он сам виноват, что я произношу эти слова. Как двоюродный брат я сам напишу ему откровенно о его свинском поведении. Посмотрю я, как он себя поведет после этого. А тебе я советую (тут в голосе Мусапыра почувствовалась теплота) оставить свое упрямство. В городе есть и кино и театр, в городе хороший сад для гулянья. Развлекайся. Кстати, сегодня в кино интересная картина. Пойдешь?
— Нет.
— А в театр? Там сегодня вечером идет пьеса Беимбета «Проделки Малкамбая». Кишки надорвешь от смеха. Хочешь посмеяться?
— Нет.
— Ты знаешь, что такое ресторан?
— Проходила мимо.
— Там сегодня, Батес, интересно. Приехали артисты: цыгане и дают концерт. Знаешь, как увлекательно! И музыка, и песни, и танцы! Цыгане пляшут лучше всех в мире. Таких чудес тебе еще не приходилось видеть. Пойдем туда?
— Нет!
— А на эстраде в саду хочешь посмотреть артистов из Узбекистана?
— Не пойду туда!…
— Еще цирк остался, — с обидой и уже без всякой надежды говорил Мусапыр, зная наперед, что и туда я не соглашусь пойти. — Еще цирк остался! А в нем китайские фокусники. Они — прямо волшебники.
Я покачала головой.
— Туу!.. — Мусапыр рассердился и повысил голос. — Ты, кажется, преждевременно состарилась. Что мне остается тебе предложить. Пройдемся просто по улице, подышишь чистым воздухом, освежишься.
— Не пойду я и на улицу!
— Нет, сегодня с тобой ничего поделать нельзя. Я больше не буду настаивать. Ну, а завтра под вечер, хоть силком, но уведу тебя куда-нибудь туда, где можно поднять настроение. И согласия у тебя не спрошу!
— Еще посмотрим. — Мне, признаться, уже надоела эта цепкость Мусапыра.
— Не посмотрим, а пойдем!..
— Я и говорю — посмотрим.
Мусапыр истолковал эти слова в свою пользу.
— Ну тогда хорошо, — сказал он. — Завтра вечером приду за тобой.