И, действительно, он пришел. В комнате общежития было довольно много девушек, с которыми я училась. Они уже познакомились с ним и догадывались о его благосклонности ко мне. Некоторые, вероятно, знали о том, что он двоюродный брат Буркута. Мусапыр заговорил сразу, не стесняясь моих подруг:
— Куда нас с тобой зовут, туда нельзя не пойти. Я уже нанял извозчика.
— Куда это? — полюбопытствовали девушки.
— Куда, вы спрашиваете? На угощенье! А что у казахов выше угощенья! Куда угодно можно не пойти, а здесь отказываться нельзя. Наш долг — идти!
— Правда, идите, идите! — зашумели девушки.
И я подумала про себя, что надо идти. Я хорошо знала, как относятся к угощению в аулах. Мне приходилось видеть, как враждовавшие родственники мирились за угощением. Я знаю пословицу: за день, когда ты принял угощенье, — на сорок дней тебе благословенье. У меня в памяти стих-наставленье: тот, кто не любит угощенья, путевым может не считаться. Я слышала и проклятье: да застрянет в горле и убьет тебя угощенье! Эти изречения вместе с молоком матери вошли в мою плоть, мой ум. А ведь мы — казахи — понимаем так: то, что в тебя вливалось с молоком, — уйдет с костями от тебя потом.
Вспоминая слова старой аульной мудрости, я все-таки спросила Мусапыра:
— Чье же угощение нам предстоит принять?
— Узнаешь, когда приедем, — отвечал Мусапыр.
— Чье бы там ни было, иди, — зашумели девушки. — Ты и так засиделась. Прогуляешься, освежишься и вернешься в хорошем настроении!
И девушки склонили меня согласиться, да и я сама решила, что недостойно отказываться от угощения. Но, чтобы Мусапыр не зазнавался, я сделала вид, что одеваюсь с большой неохотой, и медленно, нарочно задерживаясь, вышла вслед за ним на улицу.
Была уже середина ноября. В это время в Кзыл-Орде обычно не бывало снега, а если он и выпадал, то сразу же таял. Нынешняя зима пришла рано. Ночами сыпалась ледяная крупа, мелкая, как зерна проса. Дни чаще всего стояли сухие и холодные. И на этот раз сухой мороз, пронизывающий тело, сковал землю, и конские копыта звонко стучали по ней, как по каменной мостовой. С севера дул холодный ветер. Когда сухой мороз соединяется с северным ветром, стужа проникает к тебе в самую душу. Теплого пальто у меня не было, и мне было очень холодно. Шамсия и Таслима хотели купить мне теплое пальто, но я решительно отказалась. Мусапыр и спрашивать у меня не стал — купил. Но как он ни обижался, я его не стала носить и отнесла в дом Корсака. Про себя я думала: «Кто я им, чтобы бесплатно брать от них одежду. Разве я нищая?»
…Сегодня днем сначала потеплело и разошлись облака, но к вечеру опять похолодало, и сильный ветер поднял степную пыль, давно не видавшую влаги…
Извозчик-арбакеш, продрогший в ожидании, быстро погнал лошадь, словно желая от нас избавиться.
Мы сворачивали с одной улицы на другую, лошадь бежала все быстрее и быстрее, и наконец мы выехали на окраину города.
— Куда мы едем? — начала я беспокоиться.
— Подожди, скоро увидишь…
— Кому нужны эти загадки? Если ты сейчас не скажешь, я спрыгну с тарантаса.
— Я тебя не пущу!
— Тебе что, хочется поиздеваться? — И я стала вырываться из рук Мусапыра. — Пусти!.. Я слезу!..
— Зачем пугаешь девушку? — сердито сказал арбакеш. — Ведь ты ее не убивать везешь, объясни!
— Ой, какие ты нехорошие слова говоришь, — отвечал Мусапыр.
— А хорошие ли дела ты делаешь? — отрезал арбакеш. — Разве так приглашают в гости? Почему ты не отвечаешь девушке? Не скажешь, поверну обратно! — И арбакеш стал заворачивать тарантас.
— Ну и сумасшедший ты человек, — Мусапыр ухватился за вожжи. — Неужели ты мог подумать что-нибудь плохое? Я же тебе, кажется, сказал, что она невеста моего двоюродного брата. Батес, подтверди, что это правда. Так что же, я не могу пошутить со своей сестренкой?
— Но ты все-таки не ответил, куда мы едем! — опять спросила я Мусапыра, все еще не выпускавшего из своих рук вожжи.
— Но какое дело до этого арбакешу?
— Я тебя спрашиваю, ты мне скажи!
— В дом Кузена!
— Что это он вздумал нас приглашать? — удивилась я.
— И не только нас, но и Жакыпбека с женой, Балкаша и его Жаныл, Корсака с Есектас…
Арбакеш фыркнул себе под нос.
— Чему это ты смеешься?
— А почему бы мне и не смеяться? — отвечал арбакеш Мусапыру. — Твои слова и мертвого могут рассмешить. Все идут в гости с женами, а ты пристроился к двоюродной сестренке. Странно чужим ушам слышать это. Сначала она была невестой твоего брата, а теперь, если вдуматься в твои слова, стала твоей невестой.