— Кожу сорву с тебя, — хрипел он.
— Рвите!.. Душите!.. Убивайте! — мне казалось, что он уже выполняет свою угрозу, так больно мне было. — Один аллах мне свидетель и заступник!
Ишан зажал мне рот ладонью, но мои стоны, как у ягненка с перерезанным горлом, неслись из глубины, прорывались к ноздрям.
— Не кричи, не кричи! — растерянно шептал он.
Я замолчала, и он убрал руку.
Светильник потух, и мы погрузились оба в жаркую темноту и не сказали друг другу ни слова, пока в пещеру не проникли серые лучи рассвета.
— Теперь, если хочешь совсем избавиться от колдовства, скорее, как можно скорее совершай обряд бракосочетания.
— Пусть будет так, хазрет!
— Ты будешь женой джигита, с которым спала вчера. Он предназначен тебе самой судьбой.
— Пусть будет так! — Что мне оставалось делать, как не отвечать так. Я ведь уже труп. И не все ли равно, чьей добычей он будет.
— Больше не лги. Иначе душа твоя попадет в геенну огненную, — ишан говорил уже спокойно и размеренно, — помни, порченых женщин, таких, как ты, шариат повелевает сжигать живьем. Нарушишь обещание — тебе не уйти от этой кары.
— Не нарушу, хазрет.
— Повтори трижды!..
— Не нарушу, не нарушу, не нарушу!..
— В знак твердости своей клятвы, целуй Коран! — ишан протянул мне раскрытую книгу.
Я прикоснулась губами к холодной странице.
Часть четвертая
РАСПУТАННЫЕ УЗЛЫ
(Из последней тетради Буркута)
Железною секирою я был,
Отточенною остро на граните,
Я зазубрился, жар боев забыл,
Меня для новой битвы наточите.
В РАЗЛАДЕ С ОТЦОМ
Я продолжу свой рассказ, напомнив последние страницы моей прежней тетради.
После ночлега в ауле Мамбета, когда остригли мою лошадь, я решил действовать открыто и с помощью милиции вырвать Батес из рук ее отца. Но, как вы хорошо знаете, Батес прогнала меня.
Однако я не обо всем рассказал в прошлый раз. Я сознательно умолчал о моем разладе с отцом. Теперь следует коротко рассказать о нем.
Крота казахи называют кортышканом. У нас в степи никто на него не охотится, никто не считает его промысловым пушным зверьком, шкурка у него маленькая, тонкая и окраска не та! Правда, в других краях из таких шкурок искусно шьют дорогие и красивые меховые шубы. Но это в других краях, а не у нас в степи!
Крот — небольшой зверек. Охотится он за насекомыми, а за ним, жирным и медлительным, охотятся многие степные хищники; хорек, лиса, волк, ястреб, сокол и беркут охотно лакомятся его мясом. В пору моего детства отец весной во время линьки ловчих птиц ястреба и беркута, когда те не могли летать, подкармливал их кротами. Похудевшие птицы быстро поправлялись от этой жирной пищи.
Добывали мы кротов так же, как добывают сусликов: заливали их норы водой, и зверьки выбегали наружу. Должно быть, кроты чутьем угадывали, что их подстерегает множество бед, что и звери, и птицы, и люди — их враги. Вероятно, поэтому кротовьи норы очень запутаны. И если вода зальет одно убежище, другое часто остается сухим и там зверек может скрыться от опасности. Даже сильные звери, разрывая лапами норы, не всегда добираются до крота…
Природа наградила крота необыкновенно чутким слухом. Крот издалека слышит шаги или шорох крыльев и мгновенно прячется. И нет ничего удивительного в том, что человека, наделенного острым слухом, иногда сравнивают с кротом.
Я так подробно описываю крота потому, что у моего отца был на редкость чуткий слух. Он по стуку копыт угадывал, какой джигит подъезжает к нашей юрте, и понимал каждый шорох в степи. Но не только поэтому можно сказать, что у отца всегда были навострены уши. Я еще в детстве наблюдал: он первым в ауле узнавал о самых различных событиях и поблизости и совсем далеко от наших мест. И если иной ловец новостей приходил к отцу и сообщал ему какое-нибудь интересное известие — мол, там-то и там-то происходит то-то и то-то — отец обычно его разочаровывал: «Ты только сейчас об этом узнал, а я уже давно все слышал». Все новые вести чаще всего исходили от моего отца.
И, конечно, отцу сразу стало известно все, что случилось со мной: как в ауле Мамбета остригли мою лошадь, как я пытался уехать вместе с Батес.
В сумерках, чтобы скрыть свой позор, я продал по дешевке остриженную лошадь каким-то проезжим русским людям. Я им не называл ни своего имени, ни нашего аула. На их телеге я доехал до какого-то селения и остался там. Я сказал, что у меня выкрали лошадь и попросил помочь мне добраться верхом до волостной канцелярии. Никому я не говорил, что лошадь остригли и что я ее продал. Удивительно, откуда все-таки узнал отец обо всем этом. Узнал с непостижимой быстротой. Вот что значит степной узун-кулак — длинное ухо!