Говорят, наши знахари — баксы умеют предвидеть неизвестное, у них есть особое чутье. Вот такое особое чутье, вероятно, было и у отца.
Скоро я нашел и подтверждение тому. Это было в день моего приезда в волостную канцелярию, когда по совету Еркина милиционеры были посланы за Батес. Я сидел в одной из войлочных кибиток Красной юрты и пил кумыс. Неожиданно вошел Кайракбай. У меня даже сердце дрогнуло. В такую даль Кайракбай мог отправиться только по наказу отца. Неужели отцу уже все известно? Я внимательно всматривался в лицо Кайракбая. Он, как и всегда, улыбался. Ничто не выдавало, что он привез какие-нибудь тревожные вести от отца. Весело подшучивая, он немедля принялся за еду. «Пища, говорят, хребет человека», — он запил кумысом свежие баурсаки и приналег на вяленое мясо, горой возвышавшееся на блюде.
— Хороший разговор помогает еде, — продолжал балагурить Кайракбай, уплетая мясо. И, поглядывая на женщин, отпускал скабрезные шутки.
Я наблюдал за Кайракбаем, не перебивая его болтовни. Мне хотелось угадать причину его приезда. Но этот плут вел себя как ни в чем не бывало и с прежним аппетитом уничтожал пищу, продолжая подсмеиваться и над хозяевами, и над гостями. Но я-то все равно понимал, что он не зря приехал туда, где нахожусь я. Меня только удивляло, что он не торопился объяснить мне цель своего приезда. Я с детства был с Кайракбаем в приятельских отношениях. И сейчас, отдавая должное его сдержанности, его умению утаить тайну, я снова вспомнил слова Пушкина о Евгении Онегине, переведенные нашим Абаем:
«Есть и у Кайракбая эти черты», — думал я. А он, плут, все шутил и острословил. Надолго растянулось угощенье, а с ним и болтовня. Кайракбай, попивая кумыс и разговаривая, и виду не подавал, что у него есть какое-то спешное дело…
Но вот кумыс был выпит, и гости стали раходиться. Наступило время, когда в юрте не осталось никого: мы с Кайракбаем очутились наедине. Но тут мне уже не захотелось его ни о чем расспрашивать, и я вышел из юрты.
— Буркут! — окликнул меня вдогонку Кайракбай.
Я оглянулся и встретился с ним лицом к лицу.
— Ну что ты хочешь? — я отвечал как можно равнодушнее, чтобы избежать неприятного для меня разговора.
— Да нет, ничего не хочу, — в голосе его были радость и дружелюбие, — просто хотел справиться о твоем здоровье.
— Так ты же видишь, я здоров…
— Вижу…
— Ну, а если так — извини, я занят, — и я решительно зашагал от Кайракбая. Но он быстро догнал меня и пошел рядом:
— А что, Буркут, если нам направиться к оврагу?
— Мне там нечего делать.
— Дела найдутся, и много дел! — В голосе Кайракбая появилась неожиданная внушительность. — Со мной приехал Текебай. Теперь тебе понятно? Он остался на той стороне оврага, чтобы никто не знал о его приезде. Ты догадываешься, что и меня и его послал к тебе твой отец. Надо серьезно поговорить.
— Скажи мне сейчас, — попросил я Кайракбая, начиная догадываться, зачем они приехали.
— Не надо торопиться. Текебай скажет тебе при встрече. Я не вправе произнести эти слова.
— Неужели пролилась кровь?
— Кровь, правда, еще не пролилась, но есть опасность, что прольется. И, может быть, это будет твоя кровь. Помнишь стихи?
Твой старший брат Текебай всегда занимался только пастьбой скота. Его, бывало, и на аркане не приведешь туда, где нужны мужество и находчивость. Но теперь, когда он знает, что может пролиться твоя кровь, он поспешил к тебе, как брат. Повторяю, отец сам послал Текебая. А я кто? Простой коновод у него.
— Хорошо, но почему не приехал отец, если он хочет быть моим защитником? Или он на тебя полагается? Ты же молод еще.
— Я, дорогой Буркут, никогда не желал тебе ничего плохого, — уклонялся Кайракбай от прямого ответа, — я стремился делать тебе добро в меру своих сил. Знаешь, как говорили деды: у каждого хана есть свой серый жеребенок, свой красноречивый слуга. Кроме того, я не так уж молод. Ведь я почти на двенадцать лет старше тебя. Но я принадлежу к людям твоего времени, а не к поколению отца.