Так говорили люди в старину. Я еще в годы твоего детства верил, что из тебя что-нибудь выйдет. И как только ты стал юношей, я решил быть твоим серым жеребенком, твоим подручным.
Кайракбай замолчал и тяжело вздохнул.
— Но теперь мне надеяться на это нельзя! Ты стал на дорогу, по которой я не могу идти с тобой.
— О чем это ты?
— О твоей новой дороге, дороге учебы. Она проходит далеко от нашего аула и, значит, недоступна для меня.
— Подожди, Кайракбай, не это ты хотел сказать…
— Ладно! Вот дойдем до оврага. Там твой старший брат и скажет тебе о самом важном…
— Ну, а ты, почему молчишь ты?
— Я уже сказал тебе, что не могу произнести этих слов. И не надо просить меня, Буркутжан. Понимаешь, не надо, — почти умолял Кайракбай. — Идем же наконец к Текебаю.
И тут я сжалился над Кайракбаем, и мы поспешили к оврагу.
Мы спустились в густые заросли таволги, которая в наших краях бывает выше роста человека. Из гибких ее прутьев в аулах делают куруки — шесты с петлей для заарканивания неприрученных лошадей. Долго пришлось пробираться нам в кустарниках, пока в одной из расщелин дальнего края оврага мы не увидели привязанную лошадь. Текебая нигде не было видно. Кайракбай тихо позвал его, но никто не откликнулся. Только сорока, устроившаяся на вершине какого-то валуна, трещала тревожно и громко.
— Не станет она попусту стрекотать, — сказал Кайракбай. — Не зря она беспокоится. Скорее всего он там. Пойдем!
Я двинулся за Кайракбаем, который то и дело поглядывал на сороку.
— На пути сюда мы останавливались в одном ауле и пили кумыс. А ночью нам и заснуть как следует не пришлось. Вот он наверняка и отсыпается.
Сорока улетела, недовольно пострекотав.
Подойдя вплотную к валуну, мы действительно увидели Текебая. Громадный, тяжелый, краснолицый, мой брат Текебай растянулся на спине и громко похрапывал. Он потолстел за последнее время, не привык я к его большим черно-рыжим усам и бородке. Наверно он отказался от бритвы, желая выглядеть мужественнее и старше. Как ягненок, которого поили молоком, Текебай выделялся среди других баев своим откормленным видом. Мырза, господии, не подступись к нему! Стремясь быть представительным, он носил широкую одежду. А когда выезжал куда-нибудь из аула, то напяливал на себя все лучшее, что у него только было, и выглядел непомерно толстым. Наивно считая, что красота господина в его одежде, он и жарким летом поверх камзола-безрукавки надевал лисью или хорьковую доху, щеголял в сапогах с войлочными чулками и в белом меховом треухе.
Я удивлялся, спрашивая, зачем это все, но отец считал, что так и надо. Одежда — полцены человека, говорил он.
Я взглянул на крепко спящего Текебая: тот же треух, та же доха, те же сапоги!.. И от палящего солнца и от утреннего кумыса на его красном лице выступил пот. Хоть на лошади перемахни через него — все равно не проснется! Ах ты, господин, господин!..
Кайракбай хотел было разбудить его осторожно, потихоньку, но я, раздраженный ленивым беспечным видом Текебая, склонился и крикнул во весь голос:
— А-а-а-а!
Оглушенный Текебай подпрыгнул так, будто его ударили по лбу!.. Мне захотелось продолжить злую шутку. Он еще не успел понять, в чем дело, как я набросил ему на голову его чекмень из верблюжьей шерсти, опрокинул его лицом вниз, сел на плечи и подмял под себя. Спросонья он, кажется, принял меня за грабителя и стал истошно орать, призывая на помощь.
— Отпусти, а то задохнется! — встревожился Кайракбай.
Но я не отпустил, и тогда Кайракбай начал стаскивать меня за пояс.
Я попробовал сопротивляться, но тут и Текебай нашел в себе силы высвободиться из моих рук. Когда мы все трое поднялись на ноги, мокрый от пота, тяжело дышавший Текебай сердито спросил:
— За что ты меня душишь?
И пока я молчал, собираясь с ответом, Кайракбай свел все к шутке:
— Эта игра как раз подходит для старшего и младшего братьев.
Да и я, не желая дальше злить Текебая, сказал с примирительной усмешкой:
— Ты звал меня, брат, вот я и пришел по твоему повелению!
Хотя Текебай и не скрывал обиды, но и сердиться он уже перестал:
— Нет, так нельзя шутить, дорогой. Ты меня бы просто мог задушить.