— Конец уже наступил, — твердо сказал я. — Не только аксакалы аргынов и кипчаков, пусть аксакалы всей казахской степи, аксакалы всей России и, если хотите, аксакалы всего мира соберутся вместе и скажут «нет» — я не отрекусь от своей любви к Батес! Так и передайте моему отцу! — я поднялся и пошел к аулу.
— Куда ты, куда ты? — Текебай вцепился в меня и никак не хотел отпускать.
— Неужели ты думаешь заставить меня сказать то, что я не хочу говорить?
— Я умоляю тебя.
Брат попытался обнять меня, но я оттолкнул его. Он продолжал уговаривать — настойчиво, плаксиво, жалобно:
— Светик мой, родненький мой, послушай отца.
— Перестань ты плакать, — разозлился я. — Какой ты после этого мужчина, что ты ползаешь, как раб?
Мои слова, кажется, больше задели Кайракбая, чем брата. Кайракбай подбежал ко мне и неожиданно принял мою сторону.
— Буркут говорит правильно. Не надо по-рабски умолять его, если он не соглашается. Вы же как два ножа с одной рукояткой, вложенные в одни ножны…
Я пошел в аул, а Кайракбай продолжал успокаивать Текебая.
Я подумал: вот и закончился наш родственный совет. Но на самом деле все обстояло не так.
Прошло дня два-три.
После безуспешной попытки привезти Батес с помощью милиции, я решил поехать в ее аул с Еркином, Найзабеком и еще кое с кем. В это время в юрту вошел один знакомый и шепнул, что хочет поговорить со мной наедине. Мы вышли, и он сказал мне, что в том же овраге меня ожидает мой отец.
— Пойдем, я хорошо знаю место, где он сейчас находится.
Я растерялся, не зная, что и ответить.
— Не кто-нибудь — отец тебя зовет. Самому потом будет стыдно, если не пойдешь!..
Я согласился, снова удивляясь: как быстро оказался отец рядом со мной.
Отец действительно ждал меня в том самом овраге, где я встречался с братом и Кайракбаем.
— Я все знаю, мне передали каждое слово, — так начал отец. — Люди в старину говорили:
Вот так и ты, сын, принес мне много горестей. Но все-таки я тебе отец, а ты мой сын. Говорят еще, отец думает о ребенке, а ребенок думает о степи. Пусть твои мысли далеко в степи, пусть ты лягал меня, как норовистый жеребенок! Отцовское сердце не выдержало, я пришел к тебе. Смирился ты — хорошо, ну, а нет — это, может быть, будет наша последняя встреча. И говорят еще так:
Ты думаешь, что я преграда на твоем пути. Но разве ты искренне веришь, что, опрокинув эту преграду, ты достигнешь цели?
— О какой цели ты говоришь, отец?
— Да разве у тебя есть другая цель, кроме желания взять в жены дочь Мамбета-хожи?
— Есть или нет, но об этом, отец, мы не должны здесь говорить. Что ты мне еще хочешь сказать?
— Слушай, Буркут. Хоть ты и решил сбросить со своего пути и отца с матерью, и братьев, и родственников, и друзей, все же с дочерью Мамбета-хожи у тебя ничего не получится. Ты спрашиваешь, почему? Девушка не пойдет за тебя. Если бы она решилась, она бы уже пришла к тебе. С милиционерами или без милиционеров, но пришла бы.
— Нет, отец, она не пришла потому, что еще верна казахским обычаям, еще не осмеливается перечить отцу с матерью.
— И когда же она нарушит наши обычаи?
— Нарушит, когда я сам пойду за ней, отец!
— Нарушит, нарушит! Вот как она нарушит, — и отец сложил пальцами фигу.
Я обиделся.
— Что ты мне грубишь, отец?
— Потому грублю, что горько у меня на душе.
— Ну что ты переживаешь за меня?
Отец рассмеялся, но смех его был злым, неприятным.
— И ты меня еще спрашиваешь! Я — старый человек. Я, как говорится, поел все, что мне положено, пожил всласть, взял свою долю в жизни. Приходит срок, и человек думает о сыне. Человек хочет оставить на земле потомство. И поэтому отец желает сыну удачи и счастья. Я не отличаюсь от других. Я хотел, чтобы тебе было лучше, и сворачивал тебя с неверных троп. Сам не знаю, почему господь тебя создал таким своенравным, почему ты, упрямец, не подчиняешься моей воле.
— Что ты хочешь от меня, отец? Если я подчинюсь, скажи, что мне делать?
— Вся моя наболевшая душа подсказывает тебе: не отправляйся ты в этот путь! Ты спрашиваешь, в какой? Неужели тебе не ясно, что я говорю о доме Мамбета. И запомни навсегда: даже если ты туда придешь, эта девушка все равно не последует за тобой.