Пока не наступила зима мы почти каждый день втроем отправлялись на охоту. Отец садился на своего темно-рыжего Курая, Кайракбай — на крепкого мухортого коня, а я — на пятилетнюю лошадку, подаренную мне в день обрезания. С собой мы брали двух гончих, отец не расставался с ружьем, а за плечами и на поясе Кайракбая висели сумки и патронташи. На всякий случай, если где-нибудь придется заночевать, отец в переметную ковровую сумку-коржун укладывал небольшое медное ведро с треножником, чтобы варить мясо. Заботясь обо мне, отец брал еще немного сухого острого курта и творожистого иримшика. Для себя он ничего не припасал, памятуя, что пища мужчины и волка лежит на дороге.
Мы ехали берегом реки по редким песчаным барханам, зарослям тамариска, джиды, колючего жынгыла и кустов саксаула. Здесь в изобилии водились фазаны и зайцы.
Если вблизи воды кустарник был вырублен местными жителями, мы ехали дальше. Настоящая охота начиналась в густой чаще.
Здесь из-под кустов один за другим шумно взлетали фазаны, растревоженные нашими гончими, а отец тут же, на лету пристреливал одного из них, а то и сразу двух. Мы с Кайракбаем едва успевали подбирать убитых птиц. Гончие помогали нам. Отец сбивал одну птицу за другой, у него были зоркие глаза, он сразу намечал цель. За день он мог бы сбить и сто фазанов, но всякий раз, настреляв десяток-другой, он прекращал охоту: «На сегодня хватит, а там что бог пошлет. Давайте лучше обедать».
Я расспрашивал отца, как это он научился так метко стрелять.
— Мои руки сами чувствуют птицу! Настоящий стрелок тот, кто не целится долго, а в цель попадает, — отвечал отец.
Водились в чащах Кызылкумов и зайцы, но были они такими маленькими и щуплыми, что отец не охотился за ними — уж очень их было жалко. «Пусть еще подрастут!»- говорил он, и даже своим гончим не позволял травить зайчат.
Зато волкам и особенно шакалам отец не давал никакого снисхождения. Шакалов он ненавидел, как своих заклятых врагов, и жестоко преследовал этих хищников с красноватой шерстью, похожих на собаку. Отец не прекращал погони до тех пор, пока не убивал зверя. Он много рассказывал мне об их отвратительных повадках. Страшно и неприятно было слышать: «Шакал он такой — не найдет себе пищи — из могилы откопает труп; встретит безоружного человека — растерзает».
В дни наших странствий по Кызылкумам я понял по-настоящему, какое интересное это занятие — охота. Охотиться можно не только целыми днями, но даже неделями и месяцами напролет…
Может быть, вся зима на побережье Сырдарьи была бы для нас такой увлекательной, но однажды мы с отцом в сильный буран едва не заблудились в Кызылкумах. С тех пор мать решительно отказалась пускать меня на охоту, а отец не любил ездить в одиночку, да и расставаться со мной ему не хотелось.
Сердце, привыкшее к быстрой езде, походному костру и выслеживанию зверья, тосковало в четырех стенах маленького саманного тама. Мне тошно было слоняться в томительном безделье по дому и мешать родным, занятым своими делами.
Мы с Кайракбаем стали убегать к прорубям, где жители окрестных аулов ловили рыбу. Целыми днями торчали мы на реке и хоть этим заполняли свое вынужденное безделье. Отец же по каким-то одному ему известным делам уехал в Ак-Мечеть, а потом в Ташкент.
Вернулся он не с пустыми руками: привез калым — выкуп за моих старших сестер — двадцатилетнюю Меруерт и восемнадцатилетнюю Жибек, он их просватал за нездешних байских сынков.
Скот в те времена было гнать слишком далеко и небезопасно — Советская власть в тот год уже начала бороться с калымом. Пошли на хитрость: шелка, бархат, чай и ковры должны были захватить с собой женихи, а отец привез деньги — николаевские и бумажные английские. Николаевские еще куда ни шло, хотя, понятно, отец и здесь просчитался, но зачем понадобились ему английские?
Печаль поселилась в нашем доме с приездом отца. Меруерт и Жибек, узнав, что их выдают замуж, залились слезами. Глядя на них, заплакала, запричитала и мать.
— Неужели ты не мог повременить? Разве Жибек и Меруерт — не твои родные дети? Зачем отдаешь их в чужие края? Никогда не увидят они своей родины!
Отец долго молчал, опустив голову, как бы подыскивая оправдание поспешности, с какой выдал он дочерей замуж. Наконец, когда мать немного поутихла, он заговорил: