Но меня, откровенно говоря, судьба дяди Жакыпбека волновала куда меньше судьбы Батес. И я стал советоваться с Еркином, что же мне делать.
Еркин вначале отвечал мне старой пословицей:
— Должен сказать, Буркут, Батес действительно рассердилась на тебя. Большим костром разгорелся ее гнев. И если бросишься прямо на костер — его не потушишь, а скорее загоришься сам. Не надо тебе сейчас заезжать к ней. Вспыхнешь и ты, толку не будет. Костер погаснет в свой срок. Лучше ты не сворачивай с пути, езжай на учебу. Батес подумает, поймет, что злилась зря. Она ведь умная девушка, догадается, что вас пытались поссорить враги. Пусть она сейчас пылает, но потом остынет и раскается. Будь уверен, она поймет, что обидела тебя, и скоро попытается помириться…
Я верил словам Еркина, и уже угасавшая надежда вспыхнула во мне снова. А он продолжал:
— Когда она придет к таким мыслям, то обязательно поделится со своими друзьями в ауле. И я, конечно, узнаю об этом. Придет добрая весть, тогда уже я смогу тебе помочь.
— Эх, ускорить бы, Еркин, все это! — вымолвил я.
А он отвечал мне стихами:
Не погоняй Батес, не подкручивай! Рано или поздно она даст знать о себе… Если любит тебя, как ты ее…
— Но родители могут ее выдать замуж за другого джигита… Ты же об этом слышал!
— Не те теперь времена, да и Батес не подчинится насилию. Мы тоже сумеем ее поддержать. Поверь мне, наступит день, и я сам провожу тебя к ней.
Еркин помолчал, собираясь с новыми мыслями.
— И еще, Буркут, я вот что тебе скажу. Ты знаешь слово «гордость». В нем есть хороший смысл, его надо хранить в сердце. Твоя Батес должна почувствовать, что ты неспособен унижаться, что ты — гордый человек.
— Наверное, Еркин, ты прав, но как это сделать, посоветуй?
— Я уже говорил тебе: поезжай отсюда сразу на учебу. Но молчать не надо, — пусть Батес все узнает от тебя. Встречаться вам, конечно, не стоит. А письмо ей напиши. Я сам его отвезу, сам отдам в руки. Скажи, что обиделся, поэтому и попрощаться не зашел. Она будет в смятении, твердость ее поколеблется и гнев пройдет…
Я согласился с доводами Еркина, вскоре написал письмо и прочитал его ему. Письмо понравилось моему советчику.
Пока я искал попутчиков в дальнюю дорогу, наш край облетела неожиданная новость: в начале августа должен был состояться суд над Жунысбеком Мауытбаевым. Многие знакомые из тургайских аулов приглашены свидетелями по его делу; в том числе Еркин Ержанов и председатель волостного союза бедноты Сактаган Сагымбаев. До суда оставалось всего несколько дней, и свидетели стали съезжаться в волость, чтобы вместе через Тургай и Иргиз добраться до Челкара, а там сесть на ташкентский поезд и ехать до Кзыл-Орды. Лучших попутчиков мне и не надо было. Я удивился и даже огорчился, когда узнал, что Еркин пока решил не ехать на суд. Но он объяснил мне, почему ему можно остаться. Его мнение хорошо известно следователям, а историю с распределением скота во время голода не хуже Еркина знал Сактаган Сагымбаев. Кроме того, наступало время уборки урожая, нужно было подсчитывать хлеб для сдачи государству.
В тот день, когда в волостной канцелярии толпилось много свидетелей, решивших наутро выехать из аула, неожиданно приехала моя мама Асылтас. Наша встреча произошла при не совсем обычных обстоятельствах. Оказалось, что для всех свидетелей, а их было около сорока, требовались удостоверения личности. Ни машинок с казахским алфавитом, ни машинисток не было в то время в аулах. Все канцелярские бумаги писались от руки. Но у бойкого расторопного секретаря волостного исполкома был очень плохой неразборчивый почерк. Еркин, знавший, что я красиво и четко пишу, попросил меня приготовить все эти свидетельские удостоверения. Я охотно согласился.
До революции в степи вообще не было канцелярий. Волостные правители и аульные старосты все свое небольшое бумажное имущество возили в переметных сумах — коржунах, притороченных к седлам. В первые годы Советской власти аульные работники носили под мышками деловые папки с бумагами, но своего служебного стола у них тоже не было. И только совсем недавно появились дома и юрты постоянных волостных канцелярий. Они были в новинку аульным жителям, и оттого здесь с утра до вечера толпился народ.