— Это так, но деды твои знали и другую пословицу:
— Что ж, сынок! — тяжело вздохнула мать. — Я бы тебя позвала домой, но ты сейчас в разладе с отцом. И могу только пожелать тебе всего самого хорошего.
Я поблагодарил мать. И обнял ее. И сказал ей, что слова, услышанные мною сейчас, могли бы принадлежать моей бабушке. Такие они умные и ясные.
— Это потому, что они шли от сердца, — сказала мать и коснулась своей щекой моей.
— Я доволен, мама, нашим сегодняшним разговором. Правду сказать, увидев тебя, я растерялся и подумал: вдруг она обовьется вокруг моих ног и решительно скажет: не пущу! А теперь исполни мою просьбу: не плачь больше, не причитай перед своим отъездом, как сегодня.
— Не бойся, на глазах моих не появится слеза. Я ведь помню, как люди сказали мне: не накликай плачем беду на сына!
— Апа, мама. И еще об одном я хочу поговорить с тобой перед разлукой. Только дай мне слово, что ты не обидишься. Скажи мне, ведь я же считался рожденным бабушкой, пока она не скончалась?
— Считался, Буркут. Это было всегда в казахских обычаях. Посмотрим, как у тебя, в твоей семье будет.
— Дай мне сначала жениться, апа, — рассмеялся я. — Вот обзаведусь детьми, тогда сама увидишь…
— Я уже все видела. Твоя женгей, жена Текебая, разрешает мне целовать моих внучат только когда она в духе, а если она чем-нибудь недовольна, то и понюхать не даст ребенка…
— Нет, апа, не надо беспокоиться, в моей семье так никогда не будет.
— Это уж твоя воля, сынок. А внукам я всегда буду рада. Только боже избавь, чтобы я зависела от них. Но ты, сын, не договорил до конца.
— Я, апа, скажу тебе правду. Когда я считался сыном бабушки, я хорошо знал, что ты — моя настоящая мать. Но порою, глядя на твои поступки, я жалел, что родился от тебя. Но теперь я рад, что именно ты, а никто другой, моя мама!
— Ойбой, мой мальчик, значит, все-таки ты думал так. Но знай, какими бы ни были ребенок и мать, они не могут казаться друг другу плохими.
И, целуя мать, я говорил, что ошибался:
— Ты меня победила, апа!..
Мама сдержала свое обещание. Она не плакала больше. Лишь в час моего отъезда кровь отлила от ее лица. Бледная, она подошла ко мне, расстегнула ворот моей рубахи и понюхала мое тело.
— Пусть будет у тебя дорога твоего батыра-деда, светик мой!
Благословение матери болью отозвалось в моем сердце: я был еще слишком молод и продолжал верить в приметы, как учила меня бабушка, как учили меня родные. Мне было больно потому, что мой дед Субитей и мой дед батыр Жаутик — оба погибли в борьбе с врагами. Значит, и я могу умереть на дороге дедов, мелькнула в моем мозгу суеверная мысль.
Но эту горькую думу я скрыл от мамы.
Я РВУ НАВСЕГДА С ДЯДЕЙ
Мы очень спешили и без всяких задержек скоро приехали в Кзыл-Орду. Я не отделялся от своих спутников и остановился с ними вместе на квартире, которую сам же нашел для всех. Один из наших тургайцев, которого мы послали разузнать новости, сообщил, что уже через три дня начнется суд над Мауытбаевым. Мне не хотелось ни с кем встречаться, и я отсиживался в квартире. Но уши моего дяди слышали все, что происходит и в городе и в степи. Он сразу же отыскал меня в моем укрытии.
Было это уже в сумерках, когда мы сидели за дастарханом, разостланным на нарах, и пили вечерний чай, ожидая пока сварится мясо.
— Вот так встре-ча-а! — протянул дядя вместо приветствия, перешагивая через порог. Он застыл как вкопанный и обвел глазами всех нас. — Слышал я, что здесь остановились наши тургайские. Хотел узнать, как их здоровье, какие новости в степи. А здесь, оказывается, и племянник мой.
Мне бы тут надо было поздороваться с дядей, но от растерянности, от неожиданности, оттого, наконец, что не слишком любил этого своего близкого родича, я выкрикнул:
— Да, это я!
Тургайские мои спутники повскакали со своих мест и заторопились пожать ему руку. Я тоже привстал, но, однако, не приблизился к дяде. Тогда он шагнул ко мне:
— Ну, а где же твое «здравствуй», племянник?
Я молча подал руку. Ему не понравилась моя неучтивость, и настроение его сразу испортилось. И хотя для него тут же освободили почетное место за дастар-ханом, он сел в сторону на сундук с явно недовольным видом. Когда дяде стали шумно предлагать угощение, он ограничился тем, что, привстав с сундука, нагнулся, отломил ради вежливости маленький кусочек хлеба и снова уселся в углу.