— Ты меня спрашиваешь о том, что сам хорошо знаешь!
Я освободил свой локоть от дядиной руки:
— Что я знаю, дядя? Вы, наверно, говорите о том, что я не должен жениться на дочери Мамбета?
— Ваши пути, кажется, уже разошлись?
— Вам, дядя, уже известно и это?
— Я уже говорил тебе, что у народа пятьдесят ушей. Слышат люди, слышу и я…
Тут я уже не мог сдержаться.
— Это и все, что вы мне хотели сказать? И вы меня потащили ночью в глухой запущенный сад, говорили об Америке, о которой сами ничего не знаете, ворошили мировую политику… И все это для того, чтобы корить меня дочерью Мамбета… Это мелко, дядя!..
— Тебе это кажется мелким, а для твоего отца и меня твои слова и поступки тяжелее камней.
— Для отца, наверно, это и в самом деле так. — Гнев подступил к моему горлу. — Но вы-то тут при чем, дядя?
— Я принадлежу, Буркут, к тем людям, которые только и думают о том, чтобы всем вокруг лучше было. И я тревожусь, когда возникают рознь, ссоры.
— Что же вы в конце концов от меня хотите?
— Махни ты рукой на эту девушку. Она не пошла за тобой и опозорила тебя на всю тургайскую степь. И чем теперь привяжет тебя к себе дочка Мамбета? Да и не стоит она тебя. Ты же сам знаешь. Тебе надо продолжать учиться и уж потом думать о женитьбе. Закончишь, я сам обещаю найти девушку получше этой!..
Я совсем разозлился и уже не мог этого скрыть.
— Значит, сами найдете, сами сводить нас будете?
Я злился, заикался, кричал.
— За кого ты меня принимаешь? — оскорбился дядя. — Неужели я буду действительно сводить джигита с девушкой?
— Но я действительно понял, что вы меня считаете быком, а девушку коровой…
— Я просто считал тебя разумным джигитом, а ты ведешь себя как придурок!
— Кто же тогда ты сам? — впервые в жизни я назвал дядю на ты, теряя к нему все уважение.
А он едва не задохнулся от злости и не смог ни слова произнести. Но тут, кажется, разум, покинувший его, вселился в меня. И я нашел в себе силу спокойно ему сказать:
— Ах, дядя, дядя! Вот уж никогда не думал, что вы такой человек.
— Какой такой?
— Низкий.
Нахлынувшая злость помешала дяде ответить, а я хладнокровно продолжал:
— Да, дядя, я молод и до сих пор думал, что люди, занимающиеся политикой, выше других, лучше. Настоящие люди, достойные. Я предполагал, что у них должны быть чистые души.
— Правильно! — воскликнул дядя, приняв эти слова на свой счет.
— Но вы-то, дядя, совсем не такой.
— Какие же у тебя доказательства? — он на этот раз стремился набраться терпения.
— Доказательства?! Они в ваших собственных словах. Еще куда ни шло, если против любящих друг друга джигита и девушки подымаются байские слуги, льстецы-аткаминеры, жестокие, тупые. Они и книгу никогда в руки не брали. Но ведь вы человек образованный, сознательный… Вы же сами, я хорошо помню, произносили слова: «Свобода женщин, свобода личности…» Как же низко вы пали теперь!..
Дядя смутился. Может быть, в нем чуточку пробудилась давно уснувшая совесть.
— Это не падение, милый мой… — мягко и растерянно проговорил он, но я не дал ему кончить.
— И слушать не хочу дальше.
Я решительно пошел из темного сада, а он мне крикнул вслед:
— Остановись, говорю тебе!..
Я продолжал свой путь. — Остановись! — еще раз крикнул дядя, уже приказывая мне. Я даже не замедлил шага.
— Все равно не спасешься, — прохрипел он, догоняя меня, — лучше остановись, договорим до конца!
— А если я не послушаюсь?
— Тогда… Тогда я сделаю все, чтобы эта девушка никогда не была твоей…
— А если ты сам погибнешь раньше?
— Ты что, собираешься меня погубить? Нет, без свидетелей ты мне ничего не сделаешь!
Я наконец остановился:
— Э-эх ты, несчастный!.. Вот почему ты хотел со мной говорить только наедине в этом темном глухом саду. Бедняга, не знаешь, что твое время прошло, наступило другое время, советское.
— От него я, признаться, не ожидаю ничего хорошего, — вздохнул дядя, — но если меня накажут, так за мои мысли, за взгляды. Ну, а ты? За что ты будешь наказан?
— Я? Почему я?
Он подался назад, вероятно, подумав, что я пущу в ход кулаки:
— Не о тебе я говорю, племянник, а о твоем отце. Но разве ты не он, а он — не ты?
— Нет! Нет! Мы — люди разные, мы порвали друг с другом.
— Не знал об этом, не знал… неужели так? Но я думаю, если вы даже и обидите друг друга, то никогда не доведете дело до расправы. Значит, говоря нынешним языком, вы теперь классовые враги?
— Называйте как хотите, но мы действительно враги.