— Так, племянник, так… И ты теперь можешь предать отца, можешь отдать его в руки ГПУ…
— ГПУ, ГПУ, — посмеялся я над дядиной трусостью, — так мышь считает, что кошка самый сильный зверь. Вся сила, дядя, в диктатуре пролетариата. В ее руках ГПУ.
— Но если ты так хорошо все понимаешь, почему до сих пор не вступил в коммунистическую партию.
— Когда буду вступать, вас не спрошу об этом.
— И ты думаешь, тебя примут? На, вот… — и я разглядел в темноте, как он сложил пальцами фигу. — Неужели ты нужен партии, ты, сын бая, сын контрреволюционера?!
— Погоди, это мы еще увидим.
Я опять зашагал к выходу, и снова мне вдогонку неслись дядины выкрики: «Остановись, остановись!» Мне все это уже надоело, и я не обращал на них внимания, пока он не пригрозил:
— Пожалеешь, не обижайся потом.
— Да что ты мне сделаешь? Изругаешь, изобьешь?
От угроз он опять перешел к увещеваниям:
— Значит, мы разошлись с тобой, племянник? Может быть, тогда не будем обижаться друг на друга?
— О какой обиде можно говорить, когда люди враждуют…
Каждый мой шаг отдалял меня от дяди. Спустя несколько минут я оглянулся назад. Неясный силуэт дяди едва различался в темноте. А еще через мгновенье его совсем нельзя было увидеть… Я думал, что всей своей душой отдалился от дяди Жакыпбека. И, кажется, раз и навсегда.
НЕТ, НЕ НАПРАСНО ПРОЛИТ ПОТ
Самый большой зал в Кзыл-Орде тогда находился в здании театра казахской драмы. Занавес впервые был поднят весной этого же года. До революции дом был всего-навсего длинным сараем — стойлом для верховых лошадей уездной Перовской администрации. В тысяча девятьсот двадцать пятом году было решено перенести центр Казахстана из Оренбурга в Кзыл-Орду, как теперь именовался форт Перовский, возникший на месте старой кокандской крепости — Ак-Мечети. Во всей Кзыл-Орде для пятого республиканского съезда Советов нашлось одно единственное место — уездные конюшни. Они наскоро были превращены в клуб. Из досок сбита сцена, на земляной пол поставлены скамьи. А когда в Кзыл-Орде собрался коллектив первого казахского театра, — этот клуб и для него оказался вполне подходящим зданием. Только теперь уж неудобно было оставлять здесь земляной пол. Настлали доски. Небольшим был зал этого театра: всего двести пятьдесят нумерованных мест. Кроме того, здесь могло стоять еще человек пятьдесят. Обычно в театрах пол бывает несколько покатым, чтобы зрители задних рядов лучше видели происходящее на сцене. Но в Кзыл-Орде пол был ровным, и те, кто не сидел в первых рядах, с трудом разбирались в ходе спектакля и так шумели, что заглушали голоса актеров.
В этом зале и проходил суд над Мауытбаевым. Суд заседал открыто. Пускали, однако, в зал по билетам, и милиция у дверей с трудом сдерживала желающих попасть, но не имевших заветной бумажки.
Три дня длились судебные заседания. Они проходили и утром и вечером, в общей сложности ежедневно часов до десяти. Середина августа в Кзыл-Орде — очень жаркое время, и в тесном зале стояла невыносимая духота. Пахло потом и конюшней, дышать было просто нечем. Надо бы распахнуть двери для доступа воздуха, но театр окружала плотная толпа тех, кому не удалось попасть в зал. Они хлынули бы сюда, как вода в открытые шлюзы канала, и никакая милиция не справилась бы с этим потоком.
Несмотря на душную тесноту и тревожность всей обстановки, в зале было очень тихо. Люди боялись шелохнуться. Застыл и я, стараясь не сделать ни одного лишнего движения!
Здесь я хочу сделать короткое отступление. Я не слишком охотно принимал участие в обычных юношеских играх и забавах, но зато необыкновенно пристрастился к театру. Еще в Оренбурге я часто бывал на спектаклях русской драмы. Театр в Оренбурге существовал давно и занимал одно из лучших зданий в городе. Тогда я плохо понимал русский язык, но не пропускал ни одного нового представления. Позднее, когда я уже освоился с русской речью, мне снова захотелось посмотреть виденные прежде спектакли. Многие герои по-настоящему полюбились мне, и я даже мечтал походить на некоторых из них, например, на Гамлета.
Суд над Мауытбаевым мне показался на первых порах таким же увлекательным, как интересный спектакль. Пусть его начало было несколько затянувшимся, пусть тот единственный документ, который называют обвинительным заключением, был написан скучным, казенным и далеко не для всех ясным языком, я был в числе тех терпеливых, которые не покидали зала и, мокрые от пота, затаив дыхание, ждали — что же будет?
Допрос свидетелей уже никого не мог оставить равнодушным. И вопросы и ответы настораживали зал. Свидетели отчетливо разделились на две группы. Большинство решительно обвиняло подсудимых. Меньшинство — их было всего человек десять, в том числе мой дядя Жакыпбек Даулетов, — защищали Мауытбаева и его сторонников.