Правда была на стороне обвиняющих. Что касается защитников, то их пустые, бездоказательные речи были, как любили говорить в те времена, чистой демагогией. Насмешники быстро переиначили его по-казахски «Демели кок», то есть «серый конь, который надеется, что его поймут». И если кто-нибудь из свидетелей начинал говорить особенно речисто, торжественно и бессодержательно, к месту и не к месту вставляя высокопарные слова о родине, о народе, о казахах, в зале вспыхивали смешки:
— Садись на серого!..
— Нахлестывай!..
— Скачи, скачи дальше!..
Слова же тех свидетелей, которые обвиняли, были вескими, тяжелыми и попадали в цель, как камень в темя.
Обвинители и защитники так переругались, что в ходе судебного разбирательства то и дело возникали скандалы. Председательствующий поднимал руку, звонил в колокольчик, но ничего не помогало. Шум не смолкал, и вдруг в передних рядах свидетели противоположных сторон в качестве самых убедительных аргументов пустили в ход кулаки. Тогда их рассадили так, чтобы они не соприкасались, а в центре для устрашения поставили милицию.
Особенно интересным заседание стало во время выступлений защитника и общественного обвинителя.
Главным защитником обвиняемых был Сергей Сергеевич Клинков, которого казахи, верные распространенному обычаю переиначивать имена и фамилии на свой лад, называли Садыкбаем Клышбаевым.
О Клинкове-Клышбаеве рассказывали много занятного. Говорили, например, что он вместе с Керенским в начале девятисотых годов учился на юридическом факультете Казанского университета. Закончив курс, он занялся адвокатской практикой и вскоре приобрел репутацию одного из самых крупных юристов России. В Петербурге и в Москве, в Киеве и Варшаве он вел очень запутанные дела и с успехом их выигрывал… Я слышал, как в перерыве между заседаниями Клышбаева расхваливал один из его почитателей.
— О, как он высоко ценит себя! Нелегко его уговорить взяться за дело. И уж если он берется, то требует многие тысячи золотом. Говорят, что один киевский миллионер, которому угрожало банкротство, заплатил ему двести тысяч. И Клышбаев ловко распутал петлю, совсем было сдавившую шею богача.
Кто-то спросил:
— А чем занимается ваш Клышбаев при Советской власти?
— Он был одно время у нас, в Казахстане, регистратором в уездном бюро юстиции, в Уюсте, а потом — в губернском, Губюсте. А в последние годы устроился в Москве юрисконсультом одного из комиссариатов.
— А почему он бросил адвокатуру?
— Я же говорил, что он учился вместе с Керенским, был его близким другом. Даже в одной эсеровской партии с ним состоял. Он, видно, трусоватый по природе, прятался у нас в далеком кочующем ауле. В двадцатом году его арестовали. Но так как, в сущности, никаких преступлений против революции он не совершал, его освободили и даже помогли устроиться на работу. Он теперь любит тихую спокойную работу. Не знаю, верить или не верить тому, но приходилось однажды слышать, что в тысяча девятьсот двадцать четвертом году после ареста известный эсер-террорист Борис Савинков просил советский Верховный суд поручить свою защиту Сергею Сергеевичу Клинкову. Суд согласился, но вот Садыкбай не согласился. Он будто бы говорил, что оторвался от адвокатской практики и заржавел. Ну, а близким людям сказал по-другому. Мол, он бы согласился, если бы надеялся на хороший исход дела. Красноречием тут не поможешь. Все равно расстреляют. Зачем же напрасно проливать пот?
Тут не удержался от вопроса и я:
— Как же тогда взялся он защищать Мауытбаева?
— Это ведь не политическое, а скорее уголовное дело, — отвечал мне почитатель знаменитого защитника, — и потом многие видные казахи просили его. Кажется, Жакыпбек Даулетов и ездил в Москву, чтобы уговорить Клышбаева. А когда его уговоры не подействовали, сам Алихан Букейханов взялся за дело.
Этот почитатель адвоката, видно, сочувствовал и Мауытбаеву. Иначе, к чему бы он уверял всех своих слушателей, что тот будет непременно оправдан:
— Его бы и так не осудили, а теперь, когда защищать взялся сам Садыкбай, и капельки сомнений быть не может. Считайте, что он уже оправдан.
С виду Клышбаев был страшноватым, внушительным человеком. Высокий, сутуловатый, сухопарый, он чем-то напоминал борзую, может быть, своей удлиненной головой, посаженной на широкие плечи. Подбородок его был заострен, а маленькие впалые глазки хитро посматривали сквозь толстые стекла пенсне. Мне запомнились еще его тонкие длинные пальцы, узкий пиджак и брюки, подчеркивающие и без того поджарую фигуру. Ходил он стремительно, говорил протяжно, чуть вытягивая голову вперед, как слепой человек. Словом, он мало располагал к себе, этот знаменитый адвокат.