Рядом с Клышбаевым общественный обвинитель Корганбеков выглядел невзрачно. Уж больно простоват он был в глазах тех, кто его не знал до процесса. Невысокий, худощавый, с калмыцким лицом, он выделялся разве своими черными усами. Он был очень общителен, насмешлив, сам любил шутить и понимал шутки. Я узнал, что он родился и рос в семье шахтера рудника «Акжал». Кажется, он закончил всего два класса русской школы, а сейчас был председателем комитета профсоюза «Рабземлес». Он не изучал никаких юридических наук, никогда не работал в юридических учреждениях. Сторонники Мауытбаева волновались:
— Аллах, аллах! И этот человек будет общественным обвинителем?! Вот тот зубастый волк как схватит его, от него ничего и не останется.
Но были и такие, кто хорошо знал Корганбекова.
— Не надо горячиться! — успокаивали они. — Помните, что настоящего скакуна не узнаешь по гриве и масти. Вот начнется байга, тогда увидим, как он скачет!
Не знаю, все ли верили этим словам, но я в душе опасался: если длинноногий адвокат с места возьмет в карьер, скромный Корганбеков не увидит даже его хвоста. В душе я желал, чтобы шахтерский сын победил зубастого приезжего и с нетерпением ждал часа их выступлений.
…Наконец настала минута, когда председатель суда предоставил слово Клышбаеву. Я оглядел зал и увидел, как просияли лица обвиняемых и их сторонников. Что же касается обвинителей и тех, кто их поддерживал, то они насторожились, словно люди, крепящие свои юрты перед наступающей бурей.
Но бури вовсе не последовало. Правда, краснобайство защитника пришлось кое-кому по вкусу:
— Вот это сказал, голубчик!..
— Уничтожил, совсем уничтожил!..
— Подумайте только, какой тонкий, а сколько в него вместилось знаний!
Когда был объявлен перерыв заседания, я, поговорив со своими знакомыми, убедился: мы все одинаково думаем о Клышбаеве.
Многие разделяли мою оценку. Вот она:
Клинков-Клышбаев совершенно напрасно пытался блеснуть своими познаниями, ссылаясь то на римское право, то на средневековье, то на примеры из времен французской революции. Историческая часть заняла у него больше часа. Он утомил своей ученостью не только сидящих в зале, но и самих членов суда. Его перебили: говорите о том, что имеет прямое отношение к делу. Он состроил недовольную мину и продолжал как ни в чем не бывало свои исторические изыскания, а уж потом перешел к советской законности. Но и эти его размышления не касались существа процесса. Ему еще раз напомнили, что пора переходить от общих фраз к конкретным. Да и в зале начали шуметь:
— До каких же пор мы будем слушать этого болтуна?
Только после этого он с трудом повернул в сторону и начал говорить о Мауытбаеве. Однако здесь его словно покинула прежняя уверенность. Он боялся оступиться, упасть. А может быть, у него просто не было аргументов для оправдания явного преступления. Так или иначе, но сильных слов, убедительных доказательств знаменитый адвокат не нашел. Как бы ни украшал он свою затянувшуюся речь, в памяти оставались только общие фразы: «Не о себе он думал, а о своем народе… Всему виной голод… Обстоятельства преступления таковы, что требуют оправдания…»
Я нарочно подсчитал, что эта речь продолжалась три часа сорок две минуты пятнадцать секунд. И произнесена она была не для защиты подсудимых. Защитник просто блеснул своими познаниями в истории права. А кому это было нужно?
Я вышел вместе с другими на улицу. И когда людской поток поредел, кто-то дотронулся до моего плеча. Я оглянулся — дядя! Мы ежедневно бывали в этом зале суда, но он старался не попадаться мне на глаза, а если и попадался, то делал вид, что меня не замечает. Удивленный теперь неожиданным поведением дяди, я молча смотрел на него и ждал, что он скажет.
— Пройдем, юноша, вон туда, — и он кивнул в сторону раскидистых деревьев, где совсем не было людей.
Даже после нашей ссоры я, по аульной привычке повиноваться старшим, не ответил дяде отказом. Когда мы уединились, он вкрадчиво заговорил:
— Тяжелые слова мы высказали друг другу, душа-племянник. Тяжелые, необдуманные слова. Они вырывались из наших уст, охваченных гневом. Но, как давно сказано, не должны расходиться люди одного корня. Я все тебе прощаю. Прости, милый, и ты меня…